Пять лет с Элией

Война закончилась, и с того дня, как я впервые встретил Элию и ушёл в отставку, прошло уже пять лет.

Пять лет — срок, который можно назвать и долгим, и коротким, — пролетели, словно один миг.

Огород, тренировки и воспитание ребёнка — вот и всё, из чего состоял мой распорядок дня, но этих трёх пунктов вполне хватало, чтобы каждый день был занятым.

Сначала, ещё в предзимье, пока не упала температура, я подготовил грядки под поле, а когда весной начало пригревать солнце, купил в деревне рассаду и занялся посевами.

И результат вышел более чем удачным.

Хотя у меня были лишь самые базовые знания о земледелии, плодородная почва и подходящая погода с мягкими температурами позволили моему любительскому фермерству пройти на удивление успешно.

Картошка, помидоры, редька, капуста и ещё куча полезных культур густо и дружно взошли на аккуратном, по размеру как раз мне подходящем участке.

Видимо, из-за того, что земля была пропитана маной, кроме кое-каких монстров-вредителей обычные насекомые к полю даже не приближались, и работа в огороде стала ещё проще.

С годами я набрался общих знаний о земледелии и через множество проб и ошибок в конце концов стал вполне уверенно справляться почти со всеми работами по хозяйству.

Но в отличие от легко пошедшего земледелия, воспитывать Эрию было невероятно трудно.

Первым настоящим «критическим периодом» стали первые полгода — пока не сменился новорождённый пушок и не начало расти настоящее волосики.

Пока с ребёнком нельзя было толком взаимодействовать, мне приходилось следить за чистотой вокруг, чтобы Элия не заболела, регулярно подогревать молоко и быстро убирать всё, что она за собой оставляла, когда ходила «по делам».

Когда я работал в огороде или тренировался, я всегда держал Элию в поле зрения и постоянно проверял, всё ли с ней в порядке.

Особенно внимательным пришлось быть потому, что я растил Элию совсем один.

Тогда это и правда были такие времена, когда я не мог позволить себе расслабиться ни на минуту из двадцати четырёх часов.

Всё же, когда грудное молоко постепенно стало чем-то вроде перекуса, а сама она начала съедать понемногу обычной еды, стало немного легче. Элия уже могла сама срыгнуть воздух, а примерно в год начала делать первые шаги и произносить слова — с ней стало возможным, пусть и минимальное, но общение.

Разумеется, возня с ребёнком всё равно оставалась непростой, но со временем я всё больше привыкал, и по мере того как требовалось чуть меньше постоянного контроля, забота о ребёнке становилась понемногу легче.

После того, как мы пережили этот тяжёлый старт, примерно к двум годам всё стало совсем проще.

К своему второму году Элия уже не просто ковыляла, а уверенно ходила и бегала, и могла произносить слова куда более сложные, чем просто «мама» и «папа».

А главное — за два года естественным образом образовалась прочная привязанность, которая сама по себе делала заботу о ребёнке легче.

Как можно не проникнуться чувствами к ребёнку, которого ты растишь, выкладываясь по полной, буквально проливая пот над каждой мелочью?

Если раньше я просто считал её милой, то примерно со второго года одного только взгляда на Элию было достаточно, чтобы ощутить, насколько она мне дорога.

Хотелось обнимать её целыми днями и тыкаться щекой в её щёчки.

Конечно, на деле так делать не получалось, потому что даже обычно сдержанная в эмоциях Элия начинала изо всех сил меня отпихивать.

Так, потихоньку миновав период, который стал легче и физически, и морально, мы дошли до нынешнего момента — прошло уже пять лет.

Последнее время я учу Элию общему языку континента Марика и азам арифметики.

…

……

………

— Итак, Элия. Что это?

— Во-ро-бей.

— Правильно! Это действительно воробей. Наша Элия — просто гений, а? Уже всё читаешь, пишешь и говоришь?

— Хе-хе, да…!

От похвалы Элия чуть-чуть улыбнулась, показав зубки.

В целом, Элия редко проявляла эмоции, но по сравнению с отрицательными, вроде печали или злости, положительные — радость, ожидание — она показывала чаще.

Правда, только когда была со мной или с Луиной, которая навещала нас раз в месяц, но и на том спасибо.

Опасаясь, что у неё может быть какая-то проблема с психикой, год назад я отвёз её к толковому врачу и сильному магу, специализирующемуся на ментальных заклинаниях. Оба в один голос сказали, что с её эмоциональной сферой всё в норме.

По их словам, чувствовать эмоции она может полностью и без ограничений, просто сама по себе по натуре «маловыразительная».

Если эмоция не была уж очень сильной, какое бы чувство она ни испытывала, на лице у неё всё равно оставалась ровная маска.

Особых методов «лечения» не существовало, да и надобности в нём не было, так что я успокоился и с тех пор старался делать так, чтобы Элия как можно чаще испытывала только положительные эмоции.

В конце концов, если уж что-то и должно пробиваться сквозь её бесстрастное лицо, пусть это будут не слёзы и не гнев, а радость.

Да и без всяких подобных рассуждений Элия была такой сообразительной, что заслуживала одной только похвалы.

Помогало, конечно, и то, что общий язык континента создавался максимально простым для изучения — примерно как Хангыль, — но даже с учётом этого Элия научилась читать и писать меньше чем за полтора года.

/* Хангыль - уникальное фонематическое письмо Корейского языка. Хангыль была создана королем Седжоном Великим в 1443 году и описана в изданной им книге под названием «Хунмин чоным» («Наставление народу о правильном произношении»). *\

Причём речь шла не только о языке — и счёт Элия схватывала на лету и понимала без труда.

— А теперь, Элия, слушай задачу. У тебя было три яблока, и ты купила ещё семь у торговца. По дороге домой ты дала два яблока друзьям. Сколько яблок у тебя осталось всего?

— Эм… восемь!

— Верно! Наша Элия и правда очень умная, да?

— Да! Я гений!

Пусть с двузначным сложением и вычитанием она пока не справлялась, но сам факт, что в пять лет она безошибочно считала примеры на сложение и вычитание однозначных чисел, уже был впечатляющим.

Причём всё это она делала у себя в голове, не записывая на бумаге.

Если так пойдёт и дальше, через год она, скорее всего, освоит все четыре арифметических действия, а до семи лет спокойно доберётся и до двузначных примеров.

С учётом того, что уровень образования на континенте оставлял желать лучшего, и большинство людей в лучшем случае осваивали такой счёт к середине подросткового возраста, это был действительно выдающийся результат.

Шурх-шурх.

Я потрепал её по голове, выражая гордость, и Элия в ответ привстала на цыпочки и сильнее прижалась макушкой к моей ладони, явно наслаждаясь этим.

— Хе-хе-хе…

Её смешок мог пробить сердце кому угодно.

С прямыми белыми волосами до плеч Элия была до невозможности милой.

Ещё немного погладив её по голове, я с неохотой убрал руку и поднялся.

— Ладно, на сегодня с занятиями всё, можешь отдохнуть, Элия. Папа пойдёт немного потренироваться.

— Хорошо! Я буду отдыхать!

Едва я договорил, Элия схватила плюшевого медведя рядом со стулом и шлёпнулась на диван.

Мишка был больше её самой, так что со стороны казалось скорее, что это игрушка обнимает Элию, а не наоборот, — от чего вид становился ещё умилительнее.

Полюбовавшись этим, я вышел из домика и направился к тренировочной площадке за домом.

— Для начала чуть разомнёмся.

После приготовления для Элии завтрака и занятий с ней с утра тело заметно затекло.

Немного размяв мышцы лёгкой растяжкой, я достал из бочки в углу тренировочной площадки деревянный меч.

— Фух…

Хотя даже без того я не особо «заржавел», стоило взять в руки меч, как внутри становилось спокойнее.

В этом непредсказуемом мире ощущение оружия в руках давало чувство, что я смогу защититься от любой опасности.

Глубоко вдохнув, сжимая рукоять, я медленно поднял меч над головой.

Для начала — базовая форма.

Свист!

Меч, до того смотревший прямо в небо, рассёк воздух, оставив за собой дрожащий след.

И в тот же миг, как взгляд скользнул за этим послесвечением, последовала серия из пяти ударов.

Почти в одно мгновение на меня обрушилось пять рубящих движений, и послесвечение первого удара развернулось в пять пересекающихся росчерков.

Лишь затем с запозданием донёсся до слуха звук рассечённого воздуха.

БАХ!

Резкий, словно удар кнута, звук разрыва воздуха прокатился следом за ударами.

А когда он стих, передо мной остались лишь борозды на утоптанной земле тренировочной площадки — следы меча.

Скорость по сравнению с пятилетней давностью почти не упала, но, наверное, из-за того, что я уже пять лет не был на настоящем поле боя…

Чувствуя, что в самих ударах чуть-чуть притупилось былое «острие», я недовольно цокнул языком.

— Ну… что поделать.

То, что клинок уменьшил свою «убойность», меня не особо радовало, но, в конце концов, я и не тренировался ради того, чтобы кого-нибудь убивать.

Главная цель сейчас была просто не дать телу заржаветь — на случай непредвиденной ситуации. С этой мыслью я снова поднял меч.

Снова базовая форма, затем тридцать вариаций и сто пятьдесят прикладных форм, которые я разработал сам во время войны.

Каждый раз я вкладывал в взмах деревянного клинка максимум силы.

Стирая из сознания солнечный свет, ветер и даже саму картину вокруг, я погрузился в тренировку так, будто в мире сейчас существовали только я и меч.

Я даже не заметил, как к задней стороне площадки подошли Элия и Луина.