Рыцарь из сказки

— Непривычно… гораздо неудобнее, чем я думала.

— Вначале всем так. Потом перестаёшь замечать.

К вечеру, когда солнце уже клевало носом к горизонту, торговцы сворачивали лавки, а трактиры готовились распахнуть двери. В это время Элия, Эшили Мартина и Зенре Хайд бежали над улицами по крышам, направляясь к приюту.

Перепрыгивая с одной крыши на другую, Элия потрогала ещё непривычное лицо и проворчала:

— У-у-у… розовые волосы. Ну не могу я к этому привыкнуть.

Это был облик, созданный с помощью Эшили.

Длинные до пояса волосы стянули в тугой пучок, сверху накрыли сетью, наложили чары со свитка и поверх приклеили маску-накладку. Лицо Элии изменилось до неузнаваемости.

Ниже шеи она осталась всё той же, но одной только смены лица хватило, чтобы превратиться в другого человека. Пожалуй, сейчас догадаться, что прежняя Элия и нынешняя — один и тот же человек, смогли бы только Каэл с Луиной.

Белоснежные волосы стали переливаться розовым, а алые глаза превратились, по воле магии, в светло-жёлтые.

Как ни взгляни, смотреть на чужое лицо в зеркале было непривычно, а клей под накладкой неприятно тянул кожу, поэтому привыкнуть к этому было никак.

Правда, время на жалобы выделялось немного.

Топ

Сделав последний прыжок, Элия приземлилась на крышу дома прямо перед приютом и тихо сказала:

— Впервые вижу приют своими глазами… Он гораздо больше, чем я представляла.

Здание приюта, раскинувшееся перед ней, по размеру соперничало сразу с двумя приличными особняками.

С бедностью и развалинами, какие рисовало её предвзятое воображение, это место не имело ничего общего.

Дом был почти не меньше того роскошного особняка барона Хьюстона, что она видела раньше. Элия цокнула языком.

— И что мы теперь делаем?

— Что-что… Заходим, бьём плохих, забираем детей. Всё.

На вопрос о плане Эшили ответила таким тоном, словно они шли не на налёт, а в булочную за углом.

Для неё всё сводилось к простому исполнению справедливости.

Вытащив из-за пояса парные кинжалы, Эшили легко покрутила их в руках и спросила:

— Кстати, у меня тоже вопрос. Всех этих служителей внутри мы убиваем? Или оставляем живыми? Сразу предупреждаю: если просто связать и сдать их, из Святого города их очень быстро вытащат под залог.

— …!

Хотя Элия ни словом не обмолвилась об инциденте в Хьюстоне, Эшили говорила так, будто всё уже знала.

Рука Элии, потянувшаяся к рукояти меча, резко остановилась.

Убить человека.

Отнять жизнь у такого же, как она, человека, а не у чудовища.

К этому действию, которое она впервые совершила всего неделю назад, она уже успела привыкнуть.

Как говорят, тяжело только в первый раз. Ещё раз — и она смогла бы сделать это уже без прежней дрожи, быстро и чисто.

Но причина её нынешнего колебания была проста.

Элия уже знала, какой тяжестью ложится на душу чужая жизнь, отнятая навсегда. Поэтому, даже привыкнув к самому факту, она не могла не замереть хотя бы на секунду.

После короткой паузы ответ, который дала Элия, был скорее попыткой выиграть немного времени.

— …Решу, когда увижу их лично. Заслужили они смерти или нет.

Она видела, как та монахиня душила Андерсона, но если спросить, достаточно ли этого одного, чтобы приговорить человека к смерти, — нет.

За такое, по её меркам, хватило бы и двух отрубленных кистей.

Тем более сама Элия пока не знала, чем именно они там занимаются, и решила: сначала надо увидеть всё своими глазами, а уже затем принимать решение.

Услышав её слова, Эшили лишь усмехнулась и стукнула кинжалами друг о друга.

Звон

— Ну… по-честному, мне кажется, смотреть уже и не на что. По моим прикидкам, каждый служитель в этом приюте — отброс.

Сказав это, Эшили указала вниз, на наружную стену приюта.

Точнее, на тот участок, где цвет и фактура камня отличались от остального.

— Видишь? Кирпичи другого цвета, чем старые. Значит, часть здания достраивали совсем недавно. И сколько бы ни было сирот, такие пристройки ради них не делают. Иначе говоря, для их грязных дел понадобилось больше места.

— …Логично.

От человека, имевшего связи в преступном мире, такой вывод звучал очень убедительно.

И правда, если бы дело было лишь в том, чтобы разместить побольше детей, столь огромная пристройка не понадобилась бы.

Эшили постучала по лезвию кинжала и продолжила:

— Да и вообще, если для какой-то «работы» нужен такой сарай — честно, эти типы смерти стоят.

— Вот как…

Элия уже успела повидать немало человеческой мерзости.

Такой, что порой трудно поверить: это и правда одно с тобой существо.

И, как ни крути, если тот, кто прожил свою жизнь и накопил свои дорогие воспоминания, ради своего эго пачкает руки в чужой крови — значит, его собственная жизнь может быть забрана тем же способом.

Раз уж ты с головой погрузился в злой умысел и крушишь чужие судьбы, должен быть готов, что однажды раздавят и твою.

Именно из такого понимания родилось её первое убийство.

Снова повернув мысли в эту сторону, Элия быстро разложила в голове всё по полочкам.

Кто-то мог бы сказать, что она поддалась влиянию, но на самом деле это было не так. Эшили лишь подтолкнула её, а не навязала решение.

Элия всего лишь вернула себе тот настрой, в котором однажды уже перешагнула черту.

«Если они действительно заслуживают смерти…»

Если она сама посчитает их преступниками, достойными смерти, — тогда убить будет правильно.

А чтобы так решить, нужно сделать только одно.

— Всё равно… лучше увидеть своими глазами и судить самой.

Увидеть служителей, услышать их, почувствовать — и тогда вынести приговор.

Слова были теми же, что и прежде, но стоявшее за ними решение стало совсем другим.

Видимо, почувствовав эту перемену, Эшили улыбнулась, а Зенре вытащила меч и похлопала Элию по спине.

— Ну что, мелкая, полетели?

— Пора, госпожа.

— …Да!

В следующий миг все трое, ещё секунду назад стоявшие на крыше, растворились в закатном сиянии.

---

Наркотические опыты.

Именно так называлось то, что однажды началось в приюте.

Время от времени сюда приходили подозрительные, грубые взрослые, а в один день явились с колбами, наполненными фиолетовой жидкостью. С тех пор каждую неделю из приюта забирали по одному ребёнку.

Обычно выбор падал на того, у кого по итогам очередного теста оказывались самые низкие баллы. Этого ребёнка раз в неделю уводили в новое здание.

И до сих пор ни один из тех, кого туда уводили, не вернулся.

Несмотря на возраст, видя вокруг себя столько жестокости, дети прекрасно понимали, что это значит.

Либо смерть, либо куда-то продали.

Вскоре все в приюте уяснили это.

Поэтому дети изо всех сил старались получать как можно больше баллов.

Но как ни старайся, кто-то один всё равно оказывается последним.

«Только не я…»

И в этот раз последним, набравшим меньше всех, оказался Андерсон.

Мальчишка, которому в этом году исполнилось всего десять.

Как только объявили, что на этот раз худшие оценки именно у него, за день до новых испытаний он решился на побег.

Хафф… хх…

Ускользнув из-под надзора священников, он, раздирая руки и ноги, перелез через стену приюта, густо оплетённую колючими лозами, и бросился в столицу.

Но, к несчастью, для десятилетнего ребёнка столица была слишком огромной.

В итоге, когда рассвело, Андерсона нашла монахиня в заднем переулке, где он прятался, и ему ничего не оставалось, как дать утащить себя обратно в приют.

И в тот момент, когда он вернулся, Андерсон запомнил взгляды, устремлённые на него.

Жалость, сострадание, печаль… и, напоследок, — облегчение.

Большинство ребят смотрели на него первыми тремя взглядами, но у Самуэля, у кого оценки были вторыми с конца после Андерсона, в глазах читалось именно облегчение.

Скорее всего, потому что если бы Андерсон сумел сбежать и не вернулся, на сегодняшние испытания забрали бы самого Самуэля.

В свои десять лет Андерсон уже понимал, что значит такой взгляд, и в то же мгновение почувствовал отчаяние.

Будто этим облегчением Самуэль поставил печать: на этот раз уведут именно его.

И вот, держась за руку монахини, Андерсон шёл вслед за незнакомцем к новому зданию.

Цок, цок

Тук… тук…

— …

Между ними стояла тишина.

В этой тишине Андерсон очень ясно почувствовал, каково это — быть животным, которого ведут на убой.

Сжать

Рука монахини, хоть и тёплая, казалась ледяной.

Будто от этой ладони, что вскоре отправит его на смерть, исходил ощутимый холод.

Хотелось вырвать руку и бежать, но Андерсон слишком хорошо знал: даже если рванёт сейчас, его схватят, не дав сделать и десяти шагов.

И всё же, несмотря на эту ясность, ноги сами подрагивали, готовые развернуться.

Будто предугадывая это, монахиня другой рукой мягко, почти ласково провела по его щеке.

— Ох, что же ты так дрожишь, Андерсон? Мы ведь всего лишь дадим тебе лекарство. Совсем не больно, всё быстро закончится.

Ложь. Если бы это было правдой — почему тогда никто из тех, кто «принимал лекарство», не возвращался?

Эти слова подступили к горлу, но наружу вырвался лишь послушный ответ:

— Д… да.

Сейчас он мог только говорить «да».

Словно бык с кольцом в носу, Андерсон позволил вести себя дальше и вскоре оказался усажен в потрёпанное, во многих местах порванное кресло в новом здании.

Тук

— Ч-что это за место?..

— Просто посиди здесь, Андерсон. Закрой глаза и открой ротик.

Вопрос сорвался у него сам собой, но в ответ прозвучала не объясняющая, а приказная фраза.

Когда Андерсона усадили, поперёк его тела защёлкнули ремень, тоже местами изодранный.

— Открой рот, мальчик.

— П-подождите…!

Не давая даже толком осознать происходящее, взрослые торопливо гнали ситуацию вперёд, словно им не терпелось увидеть результат.

Едва он попробовал дёрнуться в сторону, дыхание смерти накрыло его почти вплотную, и Андерсон вскрикнул.

Шлёп!

— Ах ты щенок! Сиди тихо и рот открывай! Что за дети нынче, ни слова слушать не хотят!

За поднятый голос он тут же получил звонкую пощёчину, после которой страшно стало просто открыть рот по своей воле — щёку жгло огнём.

От боли губы сами разжались, и рот открылся.

Мужчина этим воспользовался, засунул распорку, чтобы ребёнок не смог закрыть рот, и выдернул пробку из колбы.

— Вот так… Посмотрим, будут ли на этот раз признаки. Раз уж смесь улучшили, должно подействовать получше.

— Ааа…! А-а…!!!

Андерсон захлёбывался криком, хотя рот уже не принадлежал ему.

Бряк, бряк!!!

Он бился, пытался вырваться, но ремень, сдерживавший всё его тело, не дал ни малейшей свободы.

Смерть медленно, но неумолимо приближалась.

Стоило ему проглотить это «лекарство» — и обратно дороги уже не будет.

Понимая это и не имея никакой возможности оттолкнуть надвигающуюся реальность, Андерсон мог только плакать.

Он не мог двинуться как хотел. Не мог даже закрыть рот.

Единственное, что ему было позволено, — лить слёзы.

Правда, и это вскоре могло закончиться. Но пока слёзы текли, как из треснувшего кувшина, Андерсон искренне молился.

«Пожалуйста… пожалуйста, спасите меня…»

Если бы только нашёлся кто-нибудь, кто бы его спас.

Он понимал, насколько это глупое желание.

Сознавал, насколько безнадёжна эта надежда.

Но если Богиня хотя бы раз в жизни сжалится над ним, если правда посмотрит вниз…

Неужели нельзя послать ему рыцаря на белом коне, как в сказках, что он читал, чтобы тот его спас?

Он согласен был бы потом всю жизнь жить нищим, пусть даже его будут тыкать пальцем и смеяться.

Лишь бы пережить этот момент.

И пока он, стоя на краю пропасти, судорожно шептал в душе эту молитву, — быть может, его мольба всё-таки достигла Богини.

Грохот!!!

С ужасающим треском обрушился потолок, и в поле зрения Андерсона спрыгнула чья-то фигура.

— …Ну вот, кажется, думать больше не о чем.

Не на белом коне, но с прекрасным мечом в руках, явившись, чтобы его спасти.

— Вы все… нет, каждый из вас — те, кто заслужил смерть.

Главная героиня его сказки.