Старые раны и новый гнев

Старые воспоминания всплывают в голове.

Больше семидесяти лет назад. Воспоминания о том, как я впервые провалился в этот мир.

Когда я сюда попал, у меня не было ничего, кроме этого удобного тела и фехтования, которое это тело помнило.

Ни связей, что я выстроил раньше, ни денег, ни доверия, ни репутации — ничего за мной не пришло.

Наверное, поэтому поначалу я так яростно отрицал, что это всего лишь игра.

Но в итоге всё равно признал реальность и начал цепляться за жизнь.

Как ёж, ощетинившийся иглами. Как рыба-ёж, раздувшаяся до предела, — настороже ко всему, я выживал и пытался выцарапать себе место в этом мире, где у меня не было ровным счётом ничего.

Как бы ни была реальна эта реальность — я здесь всё равно был чужаком.

Даже когда жил на правах наёмника без рода и племени, даже когда мне предложили место при рыцарском командоре, даже когда король назначил меня капитаном королевской гвардии — степень настороженности менялась, но сама настороженность не исчезала.

Потому что я всё равно чувствовал себя человеком, висящим в воздухе, без опоры.

Стоило подумать, что я вроде бы освоился, — в отражении клинка снова смотрело лицо без единой морщины, неизменно одно и то же.

Неподвластное старению тело и непонятная сила всё время заставляли спрашивать: а точно ли это не игра? Не сон? Реально ли место, которое я так долго себе выстраивал?

И вот, живя так, я впервые набрал учеников.

Особой причины не было.

Просто после пустой войнушки с мятежными аристократами, когда делать особо было нечего, я принял королевский приказ — растить кадры для королевства — и начал брать учеников.

Согласно приказу короля, я собрал по всему континенту ещё не повзрослевших детей и начал учить их своему фехтованию.

Тому самому, с которым свалился в этот мир.

Раз уж оно у меня было, грех было не сделать из него чью-то опору — так, без особых мыслей, я выполнял приказ и передавал свой меч тем, кто оставался после многоступенчатого отсевa.

И именно это стало для меня первой нормальной человеческой связью.

До того все в этом мире были для меня либо чужими, либо начальством, либо подчинёнными. Не «своими».

Жить бок о бок с одними и теми же детьми, годами. Ни одного тихого дня — только шум, возня, проблемы.

Да, дни были головной болью и сплошными хлопотами, но для меня, который всегда жил настороже, эта атмосфера неожиданно стала местом, где можно расслабиться.

На самом деле, возможность войти в такую атмосферу у меня была и раньше.

Но я сам её отталкивал, зажатый в своей настороженности, а те, кто пытался меня втянуть, особо не настаивали.

А вот ученики были другими.

Они держали меня так, что уже не вырвешься. Насильно впихнули меня в свой круг.

И только тогда я ясно увидел.

Что место, которое я годами с таким трудом себе вырезал, действительно существует среди тех, кто живёт в этом мире.

Что мои усилия не были пустыми, я мог доказать существованием учеников.

Потому что держали они возле себя не того «меня», которого я помнил из прошлой жизни, а того, кто жил здесь.

И только когда я это понял, я впервые с момента падения в этот мир смог от души привязаться к людям.

Не только к ученикам.

К королю. К рыцарям. К знакомым министрам.

Но больше всех, само собой, — к ученикам, которые любили меня даже сильнее, чем я сам себя.

Они были разные по характеру, но все одинаково тянулись ко мне.

Я тоже их любил. Поэтому и вложил в них столько привязанности.

И если это был «просчёт», то назвать его можно именно так.

— …пал в бою, господин.

Ровно настолько, насколько я дал им места в сердце, настолько и прилетели назад вести о смерти учеников — одна за другой.

Не детской войнушки с аристократами, а настоящей Войны людей и демонов, где убийства шли день за днём.

Тук. В сердце вогнали гвоздь. Потом ещё один. И ещё.

Рана гноилась, но на поле боя, где все были измотаны и изранены, вылить это было некуда.

Я мог только держать всё внутри и продолжать сражаться за людей.

Сдерживая подступающие слёзы, срубал когти демона, тянущиеся к моей шее.

Когда война закончилась, всё, что осталось, — звериная тоска и боль.

На миг я радовался, что часть учеников уцелела.

Но без конца скорбел о тех, кто уже никогда не вернётся.

Даже если бы я захотел вытащить наружу всё, что за годы сгнило внутри, — я не мог впихнуть эти прогнившие до дна чувства кому-то другому.

Передай я их кому-то — и этот человек только разделил бы мою муку.

А может, дело было не в этом. Просто там, внутри, уже не осталось ничего, что можно поделить — одна сплошная гниль.

Оплакивая учеников у пустых могил, где стояли лишь надгробия, а тел так и не нашли, я решил уйти и подал в отставку.

Потому что, оставаясь там, где провёл с учениками столько лет, я всё равно видел бы только тяжёлые, неприятные воспоминания.

Я бросил должность капитана королевской гвардии и сбежал в тихую, глухую окраину.

И, видимо, бог сжалился надо мной.

Там меня ждала удача.

Удача по имени Элия.

Младенец, благодаря которому я смог отвести взгляд от бездонной дыры в своей душе и заполнить, казалось, выжженное сердце.

Элия помогла мне понемногу подняться из болота скорби, спасла от ночных кошмаров, а слабую нить судьбы, связывавшей нас с Луиной, превратила в крепкий узел под названием «семья».

Благодаря Элии я двадцать лет день за днём понемногу засыпал ту бездонную яму.

…

……

………

Поэтому-то.

Именно поэтому, даже увидев издалека тела своих учеников…

Даже увидев трупы тех, кого я так и не смог найти на поле боя, я всё ещё как-то смог сдержать одну из бурливших внутри эмоций.

— Мелион… Шаша… Зик…

Из глубины сердца с силой поднялись две волны — скорбь и гнев.

Я по-прежнему отчётливо помнил имена учеников, что виднелись там.

Их имена были слишком дороги, чтобы забыть. Их нельзя было забывать.

Поэтому всякий раз, как я их произносил, старые гноящиеся раны отзывались болью.

Но теперь у меня были новые опоры.

Эмоции, которых я давно старательно не замечал, просочились из бездонной ямы, которую я столько лет закидывал добром, но теперь у меня была другая, крепкая подпорка.

Тык.

— Каэль, успокойся. Посмотри на меня. Мы здесь.

— …Луина.

Луина берёт меня за лицо, разворачивает, заставляет смотреть прямо на себя.

В её глазах — столько тепла и нежности, что эти слова и этот взгляд буквально подхватывают меня, не давая упасть.

Следуя за её руками, я отвожу взгляд — и вижу Элию.

Элия, которую я растил с самого начала, уже успевшая так повзрослеть, — там, впереди, дерётся.

— …Да. Я знаю. Теперь у меня есть вы. Ты и Элия.

— Да, Каэль. У тебя есть мы.

Сказав это, Луина приподнимается на носочки и легко касается губами моих губ.

Чмок.

Мягкие, тёплые, наполненные спокойной уверенностью и тихим счастьем губы — коснулись и тут же отстранились.

Да. Теперь у меня были новые связи.

Связи, которых было достаточно, чтобы не дать прошлой боли утащить меня назад. Достаточно, чтобы я мог смотреть не только в бездну.

Поэтому с печалью я справиться мог.

Да, величина самой скорби не изменилась.

Но теперь у меня было иное чувство, достаточно сильное, чтобы не дать скорби меня раздавить, — счастье.

А потому единственной эмоцией, которая осталась во мне чистой и цельной, был только гнев.

Гнев, распухший, вобрав в себя ту часть скорби, которую удавалось отодвинуть, стал ещё тяжелее — и теперь кипел во мне.

— Со мной всё в порядке. Отпустишь меня, Луина?

— Да. Закончишь всё как следует.

Я накрыл ладонями её руки, всё ещё державшие моё лицо, спросил — и Луина сразу же убрала их.

Пройдя мимо Луины, что чуть отошла в сторону, я медленно сделал шаг вперёд.

— Не знаю, кто это сделал… но…

Это было отвратительнейшее из переживаний. Такое, которое не хочется повторять никогда.

Тот факт, что трупы учеников, которых я так и не нашёл на поле боя, сейчас там, означал только одно: кто-то прошёлся по тем полям и специально вытащил эти тела, чтобы собрать из них эту химеру.

Кто мог это сделать?

Некромант? Какой-нибудь маг из подземного мира? Или… «Ворст»?

На самом деле, не важно.

Если только я узнаю, кто именно это сотворил, — я сам разрежу его на куски, не оставив ни куска плоти.

Однако сейчас не время было утопать в жажде мести.

Сейчас у меня была только одна задача.

— Я скоро вас освобожу.

Вернуть тела учеников, использованные в этой химере, и дать им покой.

Для этого я, вложив все силы в ноги, рванул вперёд, словно луч света.

—!!!

Скорость, от которой даже звук на миг отстаёт.

И, вложив эту скорость целиком в меч, я взмахнул по химере, что мерзко дышала передо мной.

Целью был ядро-стержень из ртути и злобы, вмурованный где-то в этой туше.

— …!

Вжух—!!!!!

Сухой звук разрезаемой плоти.

И огромное тело химеры было разрублено надвое.