Один лишь взгляд заставил всех затаить дыхание!

Зал для совещаний был обставлен на удивление просто, без лишнего пафоса. За длинным столом уже сидели трое.

На главном месте расположился мужчина средних лет в бейсболке. Козырек был опущен низко, скрывая лицо, так что разобрать выражение его глаз было почти невозможно. Его пальцы нетерпеливо выстукивали дробь по сценарию. Это был Режиссер.

Слева от него мужчина в строгом деловом костюме то и дело поправлял очки с добродушным видом, однако расчетливый блеск за линзами выдавал в нем Продюсера.

А прямо напротив них... Взгляд Цзян Цы едва заметно дрогнул, когда он увидел этого человека.

Поразительно красивый мужчина. На вид лет двадцать семь-двадцать восемь, в идеально подогнанном костюме, воплощение спокойствия и уверенности. Он просто тихо сидел там, но казалось, что всё пространство в комнате вращается вокруг него.

Цзян Цы узнал его мгновенно. Гу Хуай. Суперзвезда первой величины. Раз он здесь, значит, главная роль уже у него в кармане. В отличие от таких, как Лу Ифэн, чья популярность держалась на вылизанном имидже, каждая награда Гу Хуая была заслужена потом и кровью под софитами. Он был профессионалом до мозга костей: дебютировал в двадцать и взял приз «Лучший дебют» за свой первый же фильм. В индустрии его уважали как одного из немногих, кто умудрялся сочетать статус «айдола» и репутацию «мастера актерской игры».

Хотя в душе Цзян Цы поднялась волна волнения, внешне он оставался невозмутимым. Он отвесил глубокий, уважительный поклон этой троице.

— Здравствуйте, режиссер. Здравствуйте, господин продюсер. Здравствуйте, учитель Гу. Я пришел на прослушивание на роль Чу Учэня. Меня зовут Цзян Цы.

Режиссер поднял голову. Его мутные, уставшие глаза скользнули по Цзян Цы, и он издал безразличное: — Хм. Садись.

Продюсер тут же включил режим «миротворца», доброжелательно улыбаясь: — Цзян Цы, верно? Какой статный молодой человек. Не нервничай, считай это просто дружеской беседой.

И только Гу Хуай за всё это время не произнес ни слова. С того самого момента, как Цзян Цы переступил порог, его взгляд был намертво прикован к парню. В этом взгляде не было враждебности, но он просвечивал Цзян Цы насквозь, словно рентген. Цзян Цы кожей чувствовал: этот маститый актер относится к нему, «протеже по знакомству», с вполне оправданным профессиональным скепсисом.

Цзян Цы это не задело. Он спокойно сел, выпрямив спину, как натянутая струна.

— Цзян Цы, — режиссер наконец отложил сценарий. Голос его был хриплым. — Сценарий читал?

— Да, режиссер.

— Расскажи, как ты понимаешь Чу Учэня.

Стандартный вопрос, но именно на нем спотыкалось большинство. Это была черта между жизнью и смертью для актера. У Цзян Цы давно был готов ответ — это была его уверенность как дипломированного специалиста и плод мучительных раздумий последних дней. Встретившись взглядом с комиссией, он заговорил без тени заносчивости, но твердо:

— Я считаю, что ядром личности Чу Учэня является не его «божественность», а его «человечность».

Эта фраза заставила режиссера, который до этого смотрел в стол, замереть.

— Вся его холодность и отчужденность — лишь защитный панцирь. Человек внутри этого панциря на самом деле страдает и любит сильнее, чем кто-либо другой. Он провел пятьсот лет, защищая возлюбленную, которая его забыла. Эта любовь для него — больше не осознанный выбор, а инстинкт, выжженный в самой душе. Поэтому то, что окружающий мир считает ересью и безумием, для него самого — единственный праведный путь.

Когда Цзян Цы закончил, в зале воцарилась абсолютная тишина. Суровость на лице режиссера начала медленно таять. Дежурная улыбка продюсера сменилась выражением искреннего одобрения. Даже Гу Хуай перестал смотреть на него как на «блатного» новичка — в его глазах промелькнуло нескрываемое удивление.

Этот парень был не пустышкой. Его понимание персонажа было как минимум на уровень глубже, чем у тех молодых звезд, которые умели только красиво стоять в кадре и «торговать лицом».

— Неплохо, — наконец проронил режиссер, и в его тоне послышалась серьезность. — Довольно любопытно. Он мельком глянул на ассистентку Ван: — Кто там еще по списку?

— Режиссер, снаружи ждут Чжан Ян и Ли Чжэ.

Чжан Ян, Ли Чжэ — Цзян Цы видел их фото. Популярные актеры третьего эшелона, его прямые и очень сильные конкуренты.

— Пусть ждут, — режиссер небрежно махнул рукой. Его взгляд снова впился в Цзян Цы, будто он нашел интересную игрушку. — Раз ты так глубоко копаешь, давай пропустим любезности.

Он выудил страницу из сценария и бросил её на середину стола. — Сразу к делу. Играй вот эту сцену.

Цзян Цы взял лист, и после первого же взгляда его сердце болезненно сжалось.

[Сцена: Дворец Вечной Жизни, под лунным светом]

[Персонаж: Чу Учэнь]

[Чу Учэнь в одиночестве сидит на ступенях из белого нефрита. Лунный свет струится по его белоснежным одеждам, делая его облик ещё более холодным и отстраненным]

[Он только что с помощью божественного чутья обнаружил следы своей перерожденной спутницы Юнь Си в мире смертных и принимает решение спуститься вниз в одиночку]

[Никаких реплик. Никаких действий. Один длинный кадр, крупный план меняющегося взгляда]

Немая сцена. «Снова эта чертова немая сцена!». И её сложность была в разы выше, чем в «Дворцовых интригах». Там у него хотя бы была Су Цинъин — объект для эмоционального резонанса. Здесь же ему предстояло играть с пустотой и одним лишь взглядом передать пять столетий тоски, внезапный экстаз от находки и горькое осознание того, что всё потерянное придется обретать заново.

Впрочем, для Цзян Цы это было только на руку. Это было то, в чем он был лучшим.

Он почувствовал, как взгляды троих судей стали тяжелыми, почти осязаемыми. Особенно Гу Хуай — он слегка подался вперед, в его глазах смешались недоверие и предвкушение. Он хотел увидеть своими глазами: кто этот новичок, за которого так яростно поручилась Су Цинъин — дракон он или червь?

— Готов? — спросил режиссер.

Цзян Цы глубоко вдохнул, аккуратно положил сценарий на стол и встал. — Режиссер, я готов.

Он вышел на свободное место в центре зала, но не начал сразу. Он закрыл глаза. В памяти автоматически всплыли инструкции к «Надломленному взгляду» из системного «Руководства Морского Короля».

Цзян Цы вошел в то самое состояние, которое репетировал дома ночами напролет. В этот миг он перестал быть Цзян Цы. Он действительно превратился в одинокого духа, прожившего пятьсот лет, стоящего в холодном Дворце Вечной Жизни и смотрящего на бесконечный цикл перерождений человечества.

Вся любовь и ненависть онемели. Все страсти превратились в пепел. Но осталась одна-единственная песчинка — одержимость, которую он не мог отпустить даже спустя полтысячелетия.

Цзян Цы медленно, очень медленно открыл глаза.

И в это самое мгновение... Режиссер, продюсер и даже Гу Хуай испытали леденящую кровь иллюзию.

Что это были за глаза? На первый взгляд — мертвые. Лишенные эмоций, лишенные жизни. Но если всмотреться глубже, можно было увидеть в этой бездне пылающие руины. За этим пеплом скрывался безумный восторг того, кто искал пятьсот лет и наконец нашел. А под восторгом — щемящая боль того, кто заранее знает печальный исход. В конце этой муки была надежда, способная тронуть даже богов.

Дыхание у всех присутствующих невольно перехватило.