Испытание режиссера Вэя начинается с «Хунмэньского пира»

Корпус А, апартаменты 1502.

Цзян Цы проснулся на кровати, которая была настолько огромной, что на ней могли бы с комфортом разместиться четверо таких, как он. Огромное пространство, обитое дорогими тканями, казалось отдельным островом в океане тишины. Шторы в комнате были системы «блэкаут» — плотные, тяжелые, не пропускающие ни единого фотона света из просыпающегося Шанхая. В комнате царила абсолютная, первозданная тьма.

Он нащупал выключатель на прикроватной тумбе и плавно нажал на него. Мягкий, теплый свет начал постепенно заливать комнату, выхватывая из темноты минималистичный, но безумно дорогой интерьер. Цзян Цы проспал всю ночь без сновидений. Это было редкое и ценное состояние. Апартаменты для артистов S-класса, предоставленные Линь Вань, были безупречны во всем: от жесткости ортопедического матраса до совершенной звукоизоляции, которая отсекала гул мегаполиса, делая его далеким и нереальным.

Он взглянул на экран телефона. Семь часов утра. Ровно. На дисплее висело сообщение от Линь Вань, отправленное глубокой ночью, когда обычные люди видят третий сон:

«Водитель будет ждать внизу в 7:30. Номер машины: Шанхай A33366. Не опаздывай».

Цзян Цы поднялся, принял обжигающий душ, который окончательно разогнал остатки сонного оцепенения, и переоделся в свежую одежду. В 7:25 он, пунктуальный как швейцарский хронометр, уже спускался в холл. Черный бизнес-вэн Mercedes-Benz уже бесшумно замер у входа в здание. Водитель, заметив его, немедленно вышел и предупредительно открыл заднюю дверь. — Учитель Цзян, доброе утро. Цзян Цы лишь коротко кивнул и скользнул в прохладное нутро автомобиля. Машина тронулась плавно, почти незаметно, вливаясь в утренний транспортный поток Шанхая и без задержек направляясь в сторону аэропорта Пудун.

/-/

Десять утра. Международный аэропорт Шоуду, выход из терминала Т3.

Среди бурлящей толпы встречающих одна фигура выделялась особенно ярко. Сунь Чжоу, облаченный в безупречно отглаженный костюм, с волосами, уложенными волосок к волоску, стоял на цыпочках, отчаянно вглядываясь в поток прибывающих пассажиров. Завидев Цзян Цы, он почти мгновенно зафиксировал цель и бросился навстречу размашистым шагом.

— Брат Цы! Сюда! — Сунь Чжоу возбужденно замахал рукой, перехватывая у Цзян Цы его старый, слегка потертый чемодан — единственную вещь, которая ещё связывала актера с его «досистемным» прошлым. — Брат Цы, вы, должно быть, страшно устали! Машина прямо на выходе, едем немедленно!

Они вышли из терминала, где на VIP-парковке их ждал роскошный черный Toyota Alphard. Сунь Чжоу подбежал и распахнул сдвижную дверь. Внутри было просторно, как в каюте частного джета: кожаные кресла-оттоманки, мини-холодильник, мягкий свет. В нише перед сиденьями были аккуратно расставлены напитки на любой вкус — от ледяной эвиан до импортных энергетиков, которых Цзян Цы раньше и в глаза не видел.

Цзян Цы сел, и всё его тело буквально утонуло в мягкой коже сиденья. Он достал телефон и набрал короткое сообщение Вэй Суну:

«Режиссер Вэй, я прибыл в столицу».

Ответ пришел молниеносно, меньше чем через тридцать секунд. Телефон вибрировал, отображая адрес и… больше ничего. Ни приветствий, ни уточнений. Лаконично, эффективно. Совершенно в духе Вэй Суна.

Цзян Цы переслал адрес Сунь Чжоу. Тот вбил данные в навигатор, но по мере того, как система прокладывала маршрут, выражение его лица менялось от предвкушения к замешательству, а затем и к недоверчивому изумлению. — Брат Цы... — голос ассистента дрогнул. — Тут какая-то ошибка. Навигатор показывает, что это не центр города и даже не штаб-квартира Huaxing Pictures... Кажется, это какой-то старый переулок на окраине. Хутун.

Цзян Цы откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. — Едем по навигатору.

— Хорошо, Брат Цы.

Черный вэн покинул аэропортовую магистраль, прорезал шумный, забитый машинами центр Пекина и начал углубляться в районы, где современные небоскребы из стекла и стали постепенно уступали место приземистым, серым постройкам старой архитектуры. Скорость машины заметно снизилась. Наконец, путь привел их к очень узкому переулку.

Вход в этот хутун был настолько тесен, что массивному автомобилю едва хватало места, чтобы протиснуться внутрь. Роскошный кузов Alphard создавал резкий визуальный контраст с простым, даже немного ветхим окружением. Колеса глухо постукивали по неровной брусчатке из серого камня. С обеих сторон тянулись пятнистые кирпичные стены, за которыми виднелись засохшие вьющиеся лозы. Здесь было неестественно тихо — этот переулок словно вырезал кусок реальности, полностью изолировав его от неистового, крикливого внешнего мира.

Руки Сунь Чжоу, сжимавшие руль, непроизвольно напряглись. Машина медленно остановилась в самом конце тупика, перед неприметной киноварно-красной деревянной дверью. Здесь не было вывесок, не было даже номера дома. Только два каменных льва, чьи очертания были стерты временем до гладкости, сидели по обе стороны входа, безмолвно взирая на незваных гостей.

— Брат Цы, приехали.

Цзян Цы открыл глаза и взглянул на дверь. — Жди меня здесь, — с этими словами он толкнул тяжелую дверь автомобиля и вышел. Сунь Чжоу посмотрел ему в спину, открыл рот, чтобы предложить пойти вместе, но вовремя осекся. Он понимал: за этой дверью начиналась территория, куда помощнику его уровня вход был заказан.

/-/

Цзян Цы встал перед дверью, поправил воротник и мягко постучал в медное кольцо.

Тук-тук-тук.

Звук разнесся далеко по застывшему переулку. Примерно через десять секунд тишины дверь бесшумно приоткрылась. За ней стоял мужчина средних лет в традиционном китайском пиджаке-чжуншане. Его лицо было спокойным и умиротворенным. Он сделал приглашающий жест, и Цзян Цы шагнул внутрь.

Дверь за его спиной закрылась так же бесшумно, как и открылась. Взору предстал классический внутренний двор — сыхэюань. Двор был выметен до идеальной чистоты, земля выложена синим камнем, а в углах зеленели пучки бамбука. В центре двора, под сенью старой раскидистой софоры, стоял каменный стол и несколько табуретов.

За столом сидел человек. Вэй Сун. Он был одет в простую серую куртку. Склонив голову, режиссер сосредоточенно возился с набором изысканной чайной посуды из исинской глины. Он не поднял глаз на вошедшего, лишь указал коротким жестом на табурет напротив себя.

Цзян Цы понял без слов. Он подошел и сел. Движения Вэй Суна были неторопливыми, почти медитативными. Ошпаривание чашек, прогрев чайника, засыпка листа, первый пролив... Весь процесс протекал в абсолютном молчании. В тишине двора был слышен только тихий свист закипающей воды и редкое чириканье птиц на ветках софоры.

Цзян Цы осознал: это проверка. Проверка его темперамента, его внутреннего «стержня». По-настоящему великий актер должен уметь взрываться эмоциями перед камерой, но в обычной жизни он обязан обладать сердцем, способным мгновенно погружаться в неподвижность. «Уметь двигаться, но уметь и замирать. Быть безумным, но оставаться хладнокровным».

Поэтому он сидел мирно, без тени тревоги или суеты. Он не смотрел на Вэй Суна, а перевел взгляд на деревья и камни во дворе, искренне наслаждаясь этой редкой для мегаполиса тишиной. Время шло. Минута за минутой, секунда за секундой. Трудно было сказать, сколько длилось это молчание — десять минут или полчаса.

Наконец, чашка с исходящим паром чаем, чей настой был чистым и янтарно-желтым, была мягко пододвинута к Цзян Цы. Вэй Сун наконец поднял голову. Его взгляд был острым, пронзительным, словно он хотел препарировать гостя, изучив его изнутри.

В тихом дворе прозвучал первый вопрос. — Ты читал «Ши цзи»? Главу «Жизнеописание Сян Юя»?

Цзян Цы взял чашку, осторожно сдул пар и сделал глоток. Вкус чая был терпким и освежающим. — Читал.

Вэй Сун слегка подался вперед, второй вопрос последовал незамедлительно. — Тогда скажи мне, как ты думаешь: почему на Хунмэньском пире Сян Юй не убил Лю Бана?

Вэй Сун замолчал, ожидая ответа. История Китая давала стандартные трактовки: Сян Юй был слишком высокомерен, он поддался на уговоры Сян Бо, в нем взыграло «женское милосердие». Но режиссера не интересовали учебники.

— В книгах пишут, что он был слишком уверен в своем превосходстве и проявил неуместную мягкость, — произнес Цзян Цы, чувствуя, как тепло чая разливается по телу. — Но если смотреть с точки зрения актера...

Вэй Сун прищурился. — И что же ты видишь?