Жажда убийства проявлена в полной мере.
В репетиционном зале №1 повисла такая тишина, что было слышно, как оседает пыль в лучах заходящего солнца. Ся Мэн, та самая «Ледяная дева», чей авторитет казался незыблемым, теперь беспомощно висела на плечах двух сокурсниц. Её тело всё ещё сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, словно после сильного электрического разряда.
Её глаза, обычно ясные и пронзительные, как горные озера, теперь казались пустыми глазницами разбитой фарфоровой куклы. Она тупо смотрела в одну точку на паркете, не мигая и не издавая ни звука. От начала и до самого конца этого позорного, по её мнению, отступления она так и не осмелилась поднять взгляд на Цзян Цы.
Девушки-сокурсницы, бросая на Цзян Цы полные страха и негодования взгляды, почти бегом вывели её из зала. Глухие, подавленные рыдания, которые Ся Мэн больше не могла сдерживать, донеслись из коридора и резко оборвались лишь тогда, когда тяжелая дубовая дверь с грохотом закрылась.
— Что ж... на сегодня, пожалуй... достаточно, — голос Лю Годуна прозвучал в тишине. Он объявил о досрочном окончании репетиции, и это прозвучало как помилование для всех присутствующих.
Студенты вскакивали со своих мест, словно ошпаренные. Они собирали вещи с такой неестественной тишиной и осторожностью, будто боялись разбудить спящего монстра. Никто не перешептывался, никто не шутил. Зал пустел с невероятной скоростью.
/-/
Лю Годун не ушел. Он медленно, тяжелой поступью подошел к Цзян Цы и остановился прямо перед ним. Декан смотрел на своего ученика, и вся та привычная суровость, раздражительность и педагогическая строгость, которые годами были его маской, исчезли без следа.
Когда-то он пошел против всех правил и протоколов, чтобы позволить этому «дикому зверю», Цзян Цы, протаранить ледяную, идеально настроенную машину под названием Ся Мэн. Он хотел прорыва. Он хотел искры. Но теперь, глядя на обломки этого прецизионного инструмента, он чувствовал холодный липкий страх, поднимающийся от самого сердца.
«Не зашел ли он слишком далеко? Не сломал ли он что-то, что невозможно починить?»
Спустя долгую минуту Лю Годун поднял руку и с тяжелым глухим звуком опустил её на плечо Цзян Цы. Его пальцы слегка сжались. — Ты... парень... — его губы шевельнулись, тысячи слов, которые он хотел сказать, в итоге сконденсировались в одну короткую фразу: — Ты просто гребаный лунатик.
Сказав это, он развернулся и пошел к выходу. Его сгорбленная спина излучала какое-то странное, почти осязаемое одиночество и… глубоко запрятанную тревогу.
Как только дверь за деканом закрылась, в зале остался один Цзян Цы. Он стоял посреди пустого пространства, залитого закатным светом, и смотрел на мерцающую панель, доступную только его взору. Холодная системная строка сияла призрачным неоновым светом.
[Дзинь! Запас жизни увеличен на 15 дней!]
Ожидаемой эйфории не последовало. Вместо радости от продления жизни в его мозгу раз за разом прокручивался образ Ся Мэн, свернувшейся калачиком на полу. Он только что препарировал её, выставив её самую болезненную, самую сокровенную часть души на всеобщее обозрение.
— Пфф, — Цзян Цы коротко щелкнул языком.
Ему на мгновение показалось, что он занимается каким-то извращенным психологическим террором. Разве не этим занимаются манипуляторы самого низкого пошиба? Но в следующий миг ярко-красные цифры обратного отсчета на панели системы безжалостно заполнили всё его поле зрения, вытесняя любые моральные терзания.
[Оставшийся срок жизни: 122 дня, 8 часов]
Уголок рта Цзян Цы дернулся в горькой, самоироничной усмешке. Глупое сострадание? Какое смешное и неуместное слово. Какое право имеет человек, считающий свои дни, как скупой — монеты, жалеть тех, у кого впереди вечность? У Ся Мэн была её «Мин Мин». У него тоже была своя. И его «Мин Мин» звали «Выживание». «Любой ценой. Любыми средствами».
С этой мыслью последние остатки дискомфорта мгновенно испарились, оставив после себя лишь холодную решимость.
/-/
На следующее утро Ся Мэн не явилась на репетицию. Эта новость разнеслась по всему актерскому факультету со скоростью лесного пожара.
— Слышали? Ся Мэн вчера окончательно сорвалась из-за пары фраз Цзян Цы!
— Серьёзно? Говорят, она не могла перестать плакать, её чуть ли не на руках домой уносили! Похоже, главную роль в дипломном спектакле будут менять...
Внутри репетиционного зала атмосфера была беспрецедентно тяжелой. Все шептались по углам, бросая на Цзян Цы, который в одиночестве разминался в углу, взгляды, полные такого суеверного ужаса, будто он был переносчиком смертоносной чумы.
Цзян Цы не обращал на это никакого внимания. Он был полностью поглощен расчетами своего баланса Очков Разбитого Сердца, прикидывая, на какие новые навыки их можно обменять. Но его идиллию прервал ассистент кафедры.
— Цзян Цы, Учитель Лю ждет тебя в кабинете. Сейчас же.
/-/
Цзян Цы толкнул дверь кабинета декана и мгновенно закашлялся. На него обрушилась волна густого, едкого табачного дыма — в комнате было хоть топор вешай. Он помнил, что в первый его визит здесь пахло старыми книгами и дорогим чаем. Теперь же здесь пахло безнадежностью.
Лю Годун сидел за своим столом, его глаза запали и были налиты кровью от бессонницы. Пепельница перед ним была переполнена окурками.
— Пришел? — голос Лю Годуна был ещё более хриплым, чем вчера. Он указал на стул напротив. — Садись.
Цзян Цы молча сел. Лю Годун затянулся в последний раз, с какой-то яростью раздавил окурок в пепельнице и заговорил, глядя куда-то в пространство.
— Ты хоть представляешь, кто такая Ся Мэн? К какой семье она принадлежит?
Цзян Цы покачал головой. Для него она была лишь «техническим гением» и источником Очков.
— Её дед — Ся Цзунго. Это живое ископаемое театрального мира. Человек-монумент. Её родители — ведущие теоретики драмы в стране. Они — аристократия этой индустрии.
Лю Годун замолчал, подбирая слова. Его тон был пугающе ровным. — Они относятся к актерской игре как к точной науке. Для них эмоции актера — это грязь, мусор, неконтролируемые помехи в работе прецизионного механизма. Только холодный расчет и техника создают идеал. Ся Мэн... — он сделал паузу, — была их самым совершенным творением. Идеально настроенным инструментом.
Его взгляд пронзил дымовую завесу и впился в лицо Цзян Цы. В этом взгляде была смесь одобрения, восторга и… почти физического ужаса. — Ты... вчера... собственноручно разнес эту машину в щепки.
Лю Годун подался вперед, его дыхание стало прерывистым. — Я поставил вас в пару, потому что хотел, чтобы ты встряхнул её. Я хотел жизни! Но теперь я боюсь. Я вижу в тебе настоящего художника, лунатика, которого мы, старики, не найдем ни в одном учебнике. Но я еще больше боюсь, что ты её просто уничтожишь.
Он понизил голос до шепота, и в нем отчетливо слышалась дрожь. — Влияние семьи Ся в нашей индустрии безгранично. Если они узнают, что их «совершенное создание», на которое они потратили двадцать лет жизни, доведено до нервного срыва какими-то твоими словами... Как ты думаешь, Цзян Цы, что они с тобой сделают? Они сотрут тебя в порошок. Твоя карьера закончится, не успев начаться.
/-/
Слова Лю Годуна были похожи на предупреждение, смешанное с прямой угрозой. Старина Лю явно хотел, чтобы Цзян Цы немного «прикрутил фитиль» своей интенсивности.
Однако мозг Цзян Цы в этот момент снова совершил кувырок, недоступный нормальному человеку. Он не думал о мести влиятельной семьи. Он не думал о конце своей карьеры. Вместо этого в его голове вспыхнула одна-единственная мысль:
«Погодите... Семья театральных фанатиков? Жесткие установки? Идеальное воспитание без права на ошибку? Да это же... это же золотая жила!»
Такой бэкграунд персонажа означал только одно: довести её до слез будет проще простого. А если копнуть поглубже, Очки Разбитого Сердца потекут настоящей рекой!
Глаза Цзян Цы непроизвольно загорелись тем самым лихорадочным блеском, который Лю Годун принял за фанатизм. Декан опешил. Он ожидал страха, раскаяния или хотя бы серьезности. Но этот парень выглядел так, будто ему только что предложили гору сокровищ.
Лю Годун почувствовал, как у него снова начинает скакать давление. Он вытащил из ящика стола новый график репетиций и с силой шлепнул его на стол.
— Не только сегодняшняя репетиция пройдет по плану, но и нагрузка будет удвоена! Я уже сообщил об этом Ся Мэн.
Он встал и подошел к Цзян Цы вплотную, глядя ему прямо в зрачки. — Парень, мне плевать, какие черные методы ты используешь. Раз уж ты открыл ящик Пандоры, будь добр — досмотри до конца, что из него вылезет. Но если ты её сломаешь окончательно... я умою руки.
Цзян Цы медленно поднялся, аккуратно взял график и улыбнулся — самой вежливой и в то же время самой пугающей улыбкой на свете. — Не беспокойтесь, Учитель Лю. Я буду предельно... бережен.