Всего одна реплика, и ветеран добавляет сцену импровизации!

Аплодисменты ещё вибрировали в воздухе просторного павильона, отражаясь от звукоизоляционных панелей и высоких потолков. Продюсеры и представители инвесторов находились в состоянии легкой эйфории — они только что увидели Пэн Шаофэна, облаченного в тяжелые латы, словно бог войны, сошедший с небес на грешную землю. Это была картинка, которая сулила миллионы, образ, который не нуждался в словах.

Но в этот момент Цзян Цы пришел в движение.

Он не обратил ни малейшего внимания на восторженные возгласы представителя «Evergreen Entertainment». Он не взглянул на Вэй Суна, не удостоил вниманием Пэн Шаофэна, который сейчас, тяжело дыша, позволял ассистенту стирать пот со своего лица. Цзян Цы просто встал со своего стула в углу — того самого стула, на котором он последние два часа казался частью тени.

Декорации на площадке были предельно лаконичными: несколько низких столиков в стиле династии Хань, пара циновок и главное кресло, предназначенное для хозяина шатра — Сян Юя.

Команда Пэн Шаофэна не спешила покидать «сцену». Пэн стоял у самого края рабочей зоны, сняв шлем. Он хотел своими глазами увидеть, на что способен этот «новичок», которого Вэй Сун так упорно проталкивал в проект. В его взгляде читалось снисходительное любопытство победителя.

Цзян Цы подошел к главному месту.

В отличие от Пэн Шаофэна, который сел в это кресло с грохотом и лязгом металла, заставляя всю конструкцию содрогнуться от «властной мощи», Цзян Цы опустился на сиденье почти бесшумно. Ткань его простого черного платья даже не шуршала.

Он сел.

Но, сев, он не стал принимать величественную позу. Он не стал хмурить брови или расправлять плечи, пытаясь «нагнать» императорскую ауру. Вместо этого он совершенно естественно, словно дома за обедом, взял со стола бронзовый кубок для вина — один из немногих предметов реквизита.

Это была качественная копия древнего сосуда. Цзян Цы поднес его к лицу так, будто внезапно обнаружил в своих руках невероятно интересную игрушку. Его длинные, бледные пальцы начали медленно поглаживать холодный металл, сантиметр за сантиметром огибая рельефные узоры «облаков и грома».

Он полностью погрузился в свой собственный мир. В этом жесте было столько интимности и безразличия к окружающим, что атмосфера в павильоне мгновенно стала сюрреалистичной.

Его не волновали судьи. Его не волновали инвесторы, в руках которых была его карьера. Его не волновал Пэн Шаофэн. В этот миг во всей вселенной для него существовал только этот холодный бронзовый кубок.

/-/

Сунь Чжоу, наблюдавший за этим из-за кулис, чувствовал, как его сердце готово пробить грудную клетку.

«Брат! Брат Цы, что ты творишь?! Пэн зашел с козырей, со спецэффектами и пафосом, а ты... ты просто ковыряешься в антиквариате?!».

У продюсера, который только что кричал «Браво», улыбка застыла на лице, превратившись в нелепую маску. Это было не по сценарию. Это не вписывалось в каноны «актерского мастерства», к которым они привыкли. Что это — ступор от страха? Или запредельное самомнение?

Ветеран сцены Лю Ханьюй стоял по другую сторону площадки. Ему нужно было начать свою часть — партию Лю Бана. Он сделал глубокий вдох, силой воли вытесняя из сознания то давящее чувство, которое оставил после себя Пэн Шаофэн.

Лю Ханьюй вошел в образ.

Испуганный. Смиренный. Человек, чья жизнь висит на волоске.

Держа в руках яшмовый диск, он быстро зашагал вперед, как того требовал сценарий. Он готовился упасть на колени перед «Сян Юем» и начать свою классическую мольбу о пощаде.

Один шаг. Второй...

Он дошел до столика.

Все подготовленные эмоции, все слова уже были на кончике языка. Лю Ханьюю нужно было просто поднять глаза, увидеть лицо Сян Юя и с глухим стуком рухнуть на пол, начиная свой великий монолог покаяния.

Однако...

Молодой человек, сидящий на главном месте, даже не поднял век.

Он всё так же смотрел вниз, увлеченно изучая изгибы кубка.

Все движения Лю Ханьюя замерли в воздухе. Его колени, уже готовые согнуться, нелепо застыли на полпути. Вся его натренированная десятилетиями актерская игра, весь эмоциональный накал наткнулись на стену абсолютного, ледяного «игнорирования».

«Что за черт?».

Лю Ханьюй внезапно почувствовал, что он не на великом Хунмэньском пире, где решается судьба империи.

Он почувствовал себя неуклюжим слугой, который по ошибке ворвался в личный кабинет правителя в момент его отдыха. И этот правитель был настолько выше его, что даже не счел нужным рассердиться на такое вторжение.

Павильон погрузился в мертвую тишину.

Это было совершенно другое измерение по сравнению с выступлением Пэн Шаофэна. Пэн Шаофэн играл так, будто приставил нож к твоему горлу и требовал признать его величие. Цзян Цы же... он даже не смотрел на тебя. Он позволял тебе самому решить, стоит ли тебе вообще дышать в его присутствии.

/-/

Секунды капали в тишину, как тяжелые капли крови.

Прошло полных десять секунд.

В тот момент, когда Сунь Чжоу уже готов был в отчаянии выбежать на площадку, Цзян Цы наконец пошевелился. Он словно вдоволь наигрался с кубком и небрежно поставил его на стол. Раздался тихий, кристально чистый звон металла о дерево.

И только тогда он медленно, очень медленно поднял голову.

Его взгляд наконец упал на застывшего, словно соляной столп, Лю Ханьюя.

Этот взгляд был легким. Невесомым.

Так смахивают надоедливую пылинку с подоконника.

Затем он разомкнул губы.

— О... —

Это не был громкий, величественный бас Пэн Шаофэна.

Это был всего один слог, извлеченный из самой глубины горла. Тон был ровным, в нем не было ни ярости, ни радости. Но в самом хвосте звука послышалась легкая восходящая интонация.

Это не был вопрос.

Это была... лень человека, который только что проснулся, смешанная с легким раздражением от того, что его покой нарушен.

Подтекст был убийственным: «А, так это ничтожество всё-таки пришло».

Это единственное «О» с хирургической точностью проткнуло всю ту ауру, которую Лю Ханьюй выстраивал десятилетиями своей карьеры. Ветеран почувствовал себя воздушным шаром, из которого в мгновение ока выпустили весь воздух.

Вся его сила, все его актерские находки, весь эмоциональный багаж — всё это мгновенно обесценилось.

Его ноги стали ватными. Колени больше не могли удерживать вес тела.

Бух!

Колени Лю Ханьюя с силой ударились о холодный пол.

Это не было актерским приемом. Он действительно, по-настоящему, рухнул на колени, не в силах сопротивляться тому давлению, которое исходило от Цзян Цы.

Вэй Сун, сидевший за длинным столом, внезапно подался вперед. Его руки, упертые в столешницу, заметно дрожали от чрезмерного напряжения, костяшки пальцев побелели.

Он смотрел на Цзян Цы, и всё его тело била мелкая дрожь.

Это был восторг! Это был экстаз творца, нашедшего то, что другие считали невозможным!

Уверенность на лице Пэн Шаофэна исчезла впервые за день. Она сменилась шоком и полным непониманием. Он смотрел на этого худого юношу, который одним звуком заставил великого ветерана «потерять контроль» над собой. Его мозг отказывался принимать реальность.

/-/

Среди гробовой тишины, воцарившейся в зале, Цзян Цы неспешно произнес вторую половину фразы.

— ... так это прибыл князь Гуаньчжуна.

Его дикция была безупречной, но в голосе не было никакой мелодики. Это было сухое, констатационное заявление. Оно не звучало так, будто он обращается к сопернику в борьбе за Поднебесную.

Это было больше похоже на то, как хозяин лениво приветствует старую домашнюю собаку в своем дворе.

В этих словах была лишь снисходительность и чувство абсолютного, природного контроля. Вся интонация Хунмэньского пира была перевернута этим единственным предложением.

Все эти «затаенные кинжалы» и «подводные течения», о которых писали историки, в этот миг стали просто шуткой.

Здесь не было двух равных противников.

Здесь был только один абсолютный Протагонист, живущий в своей реальности, и один статист, который даже не заслуживал того, чтобы пробудить в нем настоящий интерес.

Цзян Цы не произнес больше ни строчки.

Он просто лениво сделал жест рукой в сторону стоящего на коленях Лю Ханьюя — жест, означающий «дозволяю сесть».

А затем он снова опустил голову, взял тот самый бронзовый кубок и продолжил изучать его узоры.

Он уже сказал всё, что хотел. Его отношение было предельно ясным.

Атмосфера в студии становилась всё более странной. Люди стояли как вкопанные, лишенные дара речи. Лю Ханьюй, всё еще стоящий на коленях, долго не мог подняться. Он смотрел на молодого человека, который снова ушел в свой внутренний мир, и его губы начали мелко дрожать.

Он чувствовал, что перед ним сидит настоящий Верховный правитель Западного Чу — тот самый, который держит в руках нити его жизни и смерти.

Лю Ханьюй открыл рот. Из его горла вырвался сухой, скрипучий звук, и он выпалил фразу, которой вообще не было в сценарии:

— Ваш подданный... заслуживает десяти тысяч смертей за беспокойство вашего величия.