Предновогодний хого — тепло перед штормом

Следующее утро выдалось на редкость ясным. Декабрьское солнце, лишенное летней ярости, мягко заливало коридоры Пекинской киноакадемии, окрашивая старые стены в золотистые тона.

Цзян Цы шел по направлению к кабинету Лю Годуна. В его руках была папка с аналитическим отчетом на восемьсот слов, который он закончил печатать на рассвете. Каждое слово в этом тексте было выверено: он описывал структуру Ма Лу, его внутренний надлом и ту самую «искаженную логику любви», о которой спорил с Ся Мэн.

Он постучал и, дождавшись короткого «Входи», переступил порог. Цзян Цы аккуратно положил отчет на массивный стол из красного дерева, заваленный рукописями и сценариями.

— Учитель Лю.

Лю Годун сидел в своем глубоком кресле, неспешно потягивая обжигающий чай. В кабинете стоял густой, землистый аромат выдержанного пуэра. Декан лишь слегка приподнял веки, мельком взглянув на Цзян Цы. На его лице не было ни тени удивления — казалось, он точно знал, в какую минуту и секунду его «золотой ученик» появится здесь.

Не удостоив отчет даже беглым взглядом, Лю Годун пододвинул к Цзян Цы уже подписанный бланк.

— Твое разрешение на выезд из академии.

Его голос был спокойным и ровным, в нем чувствовалась уверенность человека, который держит все нити управления в своих руках. Цзян Цы на мгновение замер, глядя на документ. Такая оперативность была за гранью реальности.

— Учитель, вы... так быстро?

— Прошлой ночью, — прервал его Лю Годун, со стуком ставя чашку на блюдце, — в течение трех часов после того, как в зале погас свет, я получил не менее двадцати звонков.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. — Режиссеры, кастинг-директора, продюсеры всех мастей. Все они, без исключения, спрашивали только об одном. О тебе.

Он посмотрел на Цзян Цы, и в его глазах промелькнула гордость, которую он больше не считал нужным скрывать. — Теперь ты — самая яркая «золотая вывеска» нашей академии. Твой успех — это наш успех.

Внутри Цзян Цы не дрогнул ни один мускул. «Золотая вывеска»?. В его личной иерархии это звание котировалось куда ниже, чем статус «эффективного сборщика Очков жизни». Однако Лю Годун внезапно сменил тон. Мягкость исчезла, уступив место суровости академического авторитета.

/-/

— Но, Цзян Цы, слушай меня внимательно. Сегодня я хочу дать тебе не совет, а предупреждение.

— Чем громче звучат аплодисменты, чем ярче светят софиты, тем сложнее сохранять рассудок. Цветы и похвала — это самый быстрый способ сбиться с пути. Искусство не терпит фальши, и в нем нет коротких путей. Если ты начнешь почивать на лаврах — ты труп как актер.

Цзян Цы отбросил свои расчеты KPI и серьезно кивнул. Он чувствовал, что за этими словами стоит искренняя забота. — Учитель, я понимаю. Спасибо за ваше наставничество в этом спектакле.

Лю Годун несколько секунд сверлил его взглядом, словно проверяя искренность этих слов. Затем он медленно выдвинул ящик стола и достал оттуда увесистый конверт из плотной крафтовой бумаги. Без единой пометки.

Конверт глухо ударился о столешницу. — Это — твоя истинная награда за вчерашнее выступление.

«Награда?», — мозг Цзян Цы снова включил режим калькулятора. «Премия? Редкий сценарий? Может, рукописные заметки какого-нибудь мастера прошлого?»

Лю Годун, словно читая его мысли, покачал головой и пододвинул тяжелый конверт ближе к Цзян Цы. — Ты гений. Это признали все. Но гению, как никому другому, нужно знать границы дозволенного.

Его голос понизился до шепота, став пугающе серьезным. — Открой и посмотри. Посмотри, как роль может вознести актера до небес... и как она может уничтожить его, не оставив камня на камне.

Цзян Цы взял конверт. Он был тяжелее, чем казалось. Внутри оказались не деньги и не сценарии. Это была толстая папка с документами.

Это были досье. История болезни и жизни актеров, которые когда-то вписали свои имена в историю кинематографа. Но вместо списков наград там были записи другого рода: хронический алкоголизм, глубокая депрессия, суициды, годы, проведенные в психиатрических лечебницах...

Шокирующие фотографии из больничных палат, сухие отчеты врачей. Цзян Цы зацепился взглядом за один заголовок: «Актер Гао Сян: Клинический отчет о распаде личности после погружения в роль «Пациента №23» в фильме «Психушка»».

В этот миг Цзян Цы почувствовал, как по его спине пробежал холод. Он впервые так отчетливо осознал реальный, физический риск того пути «разбитого сердца», по которому он шел. «Одержимость ролью» не была просто комплиментом критиков. Это был билет в один конец.

Но был ли у него выбор? Чтобы жить, он должен был играть. Чтобы играть — должен был страдать.

Он медленно сложил документы обратно в конверт и низко поклонился Лю Годуну.

/-/

Вторая половина дня в комнате 404 прошла в суете. Цзян Цы паковал вещи. Группа «Бедствия трех жизней» уже подтвердила график: финальные сцены Чу Учэня, обещанные режиссеру, должны были начаться со дня на день.

Он быстро забронировал билет на вечерний рейс. Когда он уже застегивал чемодан, чья-то рука легла на крышку. Это был Чжао Чжэнь.

— Цы-гэ, ты что, серьезно прямо сейчас сваливаешь?

— Да, группа торопит. Сроки горят, — ответил Цзян Цы.

Чжао Чжэнь посмотрел на него так, будто тот предложил совершить государственную измену. — Ни за что! Ты на дату смотрел, мегазвезда?

— 31 декабря. И что?

— Как что?! Предновогодняя ночь! — рявкнул Чжао. — Сегодня мы втроем обязаны собраться. Это не обсуждается. Считай это прощальной вечеринкой перед твоим окончательным покорением шоу-бизнеса!

Цзян Цы посмотрел на его лицо, выражавшее крайнюю степень решимости, затем на Чэнь Мо, который молча кивнул в знак поддержки. В его голове, вечно занятой расчетами KPI, внезапно образовалось свободное пространство. Человеческое пространство.

Он улыбнулся и кивнул. — Ладно. Пошли.

/-/

На улице выл холодный ветер, кусая прохожих за щеки. Но внутри маленького ресторанчика хого у ворот академии, который стоял здесь, кажется, ещё со времен основания вуза, стоял густой пар.

Цзян Цы, Чжао Чжэнь и Чэнь Мо сидели вокруг бурлящего медного котла. В одной половине котла кипело ярко-красное масло с сычуаньским перцем, в другой — густой белый бульон.

Чжао Чжэнь высоко поднял бутылку пива, его лицо уже раскраснелось от жара и предвкушения. — Ну что, братья! — его зычный голос заставил обернуться половину посетителей. — Выпьем за нашего Старину Цзяна! Пусть его путь будет гладким, успех — мгновенным, а титул Киноимператора найдет его раньше, чем он получит диплом!

— До дна!

Дзынь!

Три бутылки столкнулись над паром. Прохладная жидкость обожгла горло, оставляя приятное солодовое послевкусие.

Чэнь Мо поправил очки, которые мгновенно запотели от пара, и неспешно выловил кусочек идеально сваренного рубца. — Рациональный анализ ситуации, — начал он своим привычным лекторским тоном. — Цзян Цы, я должен тебя предупредить. Шоу-бизнес куда сложнее, чем мы думаем. Особенно такие мэтры, как Вэй Сун. Они смотрят на актеров как на инструменты.

Он помедлил, подбирая слова. — Тебе нужно сохранять собственное суждение. Не позволяй ему проводить над тобой психологические манипуляции. Не дай ему загнать тебя в PUA.

— PUA? — Чжао Чжэнь едва не поперхнулся пивом. — Это ещё что за хрень?

— Психологическое подавление, — лаконично пояснил Чэнь Мо. — Когда режиссер уничтожает твою уверенность через критику и отрицание, чтобы сделать тебя абсолютно зависимым и послушным инструментом.

Палочки Цзян Цы, зажавшие ломтик баранины, замерли над соусом. Он посмотрел на своих друзей: один шумно рисовал ему радужное будущее «Киноимператора», другой холодно и серьезно анализировал риски его психического здоровья.

Эмоции «обычного студента Цзян Цы», которые он четыре года прятал глубоко внутри, внезапно вырвались наружу вместе с паром от хого. В этот момент он забыл о таймере жизни. Забыл о KPI и Очках Разбитого Сердца. Он просто чувствовал тепло, разливающееся по груди.

Он улыбнулся, обмакнул мясо в кунжутный соус и отправил его в рот. — Не волнуйтесь. Со мной этот номер не пройдет.