С сегодняшнего дня вся группа будет мучить её вместе со мной!

— Даже не пытайся держать меня за дурака, Цзян Цы.

Взгляд Гу Хуая стал пугающе острым, словно два ледяных лезвия, прошивающих парня насквозь. В этом безлюдном углу площадки, где шелест бамбука казался зловещим шепотом, аура топового актера ощущалась физически — тяжелая, подавляющая, не оставляющая места для маневра.

— Мы оба знаем, на каком уровне на самом деле находится Цяо Синьжань. Режиссер потратил на неё весь вчерашний день, измотал и себя, и группу, но она не смогла выдать даже базовый, прописанный в сценарии «трепет» перед учителем. И тут появляешься ты. Одна фраза, один мимолетный взгляд — и она выдает самую живую, самую «настоящую» реакцию за всё время своего пребывания в этом проекте.

Гу Хуай сделал ещё полшага вперед, окончательно вторгаясь в личное пространство Цзян Цы. Он чеканил каждое слово, превращая простую беседу в жесткий профессиональный допрос:

— Тот вид… вид женщины, которую только что буквально раздавили невыносимым, глубочайшим унижением… Это не было игрой. Ты не мог заставить её «сыграть» это, потому что у неё нет такого таланта. Ты её спровоцировал. Скажи мне, как тебе удалось за столь короткое время так безошибочно нащупать её самое больное место и использовать его как топливо для собственного перформанса?

Холодный пот пропитал рубашку на спине Цзян Цы. В голове пульсировала только одна мысль: «Черт, Гу Хуай слишком проницателен! Он видит всё!» Суперзвезда первой величины буквально считала его маневр: использование реальных, неприкрытых эмоций партнера для достижения собственной художественной цели.

Если он признается в этом сейчас, его тщательно выстроенный образ «гениального безумца, преданного чистому искусству», рухнет в одночасье. В глазах таких мастеров, как Гу Хуай, манипуляция чувствами коллеги — это грязный, низкий трюк, который считается профессиональным преступлением.

/-/

Цзян Цы лихорадочно перебирал в памяти страницы «Руководства Морского Короля». Он поднял голову, прямо встретив испытующий взор Гу Хуая. В его глазах не было суеты или страха — только пугающая, почти потусторонняя сосредоточенность.

— Учитель Гу, вы в корне ошибаетесь. У меня никогда не было намерения провоцировать её, и уж тем более я не заинтересован в поиске чьих-либо слабых мест.

Его голос звучал негромко, но в нем чувствовалась стальная убежденность.

— Я просто… в тот самый момент… окончательно перестал быть Цзян Цы и стал Чу Учэнем.

Он сделал паузу, и его взгляд внезапно подернулся дымкой вековой печали:

— Чу Учэнь жил пять сотен лет в ледяном аду одиночества, храня в памяти образ лишь одной женщины. И когда он увидел Су Нянь — живое, плотское воплощение своей возлюбленной, которая так нелепо падает и плачет от пустяковой боли… О ком бы он подумал? Кого бы он увидел перед собой?

Гу Хуай замер, его зрачки едва заметно сузились. Цзян Цы продолжал, и его голос теперь казался пропитанным самой вечностью:

— Он вспомнил бы ту, настоящую, из своего прошлого. Ту, что когда-то ласково называла его мужем. Он почувствовал бы нежность, которая выжигает нутро, он бы захотел коснуться её кожи… но сама судьба и Небесная Кара заставляли его сдерживаться. В тот момент я видел не Цяо Синьжань. Я видел Су Нянь. А через Су Нянь — ту женщину, которую Чу Учэнь уже никогда не сможет вернуть.

Цзян Цы отвел взгляд куда-то вдаль, за пределы павильона, будто всматриваясь в призрачный мир, доступный лишь ему одному.

— А что при этом чувствовала сама актриса, о чем она думала и как на это реагировала… Я не знаю. И, честно говоря, мне всё равно. Потому что в мире Чу Учэня, кроме «неё», не существует ничего и никого важного.

Вокруг воцарилась гробовая тишина. Это был шедевральный блеф, в котором правда и ложь переплелись так тесно, что их невозможно было разделить. Да, он использовал прием «заместителя». Но он прикрыл свой прагматичный расчет техникой «Самообожествления» из учебника: любое сомнительное поведение объясняется «неконтролируемой, великой и трагической любовью», что мгновенно возвращает тебе моральное превосходство.

Гу Хуай молчал долго. «Безумец», — наконец пронеслось в его голове. Он никогда не встречал актера, который бы настолько тотально приносил себя в жертву роли. Он понял это по-своему: для Цзян Цы на площадке нет людей — есть только персонажи и триггеры.

— Вот оно как, — в его взгляде появилось нечто, похожее на благоговение. — Продолжай в том же духе. Твой метод опасен, он на грани фола, но он чертовски эффективен. Этому проекту действительно был нужен такой «псих», как ты.

Он крепко похлопал Цзян Цы по плечу и ушел, оставив парня наконец-то вытереть холодный пот со лба.

/-/

— Брат Цзян Цы… — раздался робкий, почти испуганный голос неподалеку.

Он обернулся и встретил сложный, лихорадочный взгляд Цяо Синьжань. Она уже сменила наряд на свою дорогую брендовую одежду, макияж был восстановлен, но смертельную бледность скрыть не удалось. В её глазах теперь плескалась не просто обида, а бешеное, граничащее с одержимостью любопытство.

«Кто она? Кто та женщина, которую он видит во мне, но которую я не могу заменить?», — эта мысль, как ядовитый сорняк, мгновенно заполнила всё её сознание.

Она сделала шаг к нему, надеясь на хоть какое-то объяснение, но Цзян Цы лишь мельком мазнул по ней взглядом, как по пустому месту в декорациях, и прошел мимо, направляясь к своему минивэну. Ни слова. Ни единого жеста. Это ударило по ней сильнее, чем открытая пощечина. Синьжань застыла, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Охота на «Бессмертного Владыку» официально перешла в фазу тотальной войны.

/-/

Вернувшись в отель, Цзян Цы буквально рухнул на кровать, чувствуя, как каждая мышца гудит от напряжения. Он вызвал системную панель и наконец-то почувствовал вкус победы.

[Текущий баланс Очков: 621]

[Остаток жизни: 95 дня 8 часов 16 минуты]

Он почти пробил отметку в сто дней! В этот момент в дверь деликатно постучал Сунь Чжоу.

— Брат Цы, режиссер просил передать важные новости: с завтрашнего дня твой график съемок претерпит серьезные изменения.

— В какую сторону? — Цзян Цы приподнялся на локтях.

— Учитель Гу лично настоял на том, чтобы расширить линию Чу Учэня и Су Нянь! — Сунь Чжоу так и сиял от гордости. — Он сказал режиссеру, что у вас «феноменальная химия» и что ты — единственный, кто способен вытянуть из Синьжань настоящую игру. Тебе официально поручено… ну, скажем так, «курировать» её эмоциональное состояние в кадре.

Цзян Цы опешил. «Да это же просто подарок судьбы!» Гу Хуай фактически выдал ему карт-бланш на то, чтобы открыто и легально «мучить» Синьжань своим мастерством, превращая её жизнь на площадке в ад и выкачивая из неё Очки Разбитого Сердца тоннами!

— Теперь вся группа шепчется, — добавил Сунь Чжоу, понизив голос, — что твой Чу Учэнь станет самым трагичным и преданным персонажем в истории жанра сянься. Люди уже заранее начинают сопереживать твоему герою.

Цзян Цы сухо кашлянул, скрывая торжество: — Я просто делаю то, что велит мне сердце персонажа.

В этот момент телефон Сунь Чжоу снова завибрировал. Он выслушал сообщение, и его лицо приобрело крайне серьезное выражение. Повесив трубку, он посмотрел на Цзян Цы с неприкрытым восторгом: — Брат Цы… Это был агент Гу Хуая. Учитель Гу приглашает тебя сегодня на ужин. Лично. Только вы вдвоем.

Сунь Чжоу сделал драматическую паузу и добавил: — Он сказал, что хочет… «глубоко обсудить философию сценария».

Цзян Цы замер. Топовая звезда, легенда экрана, приглашает новичка на приватный ужин для «обсуждения философии»? Кажется, он официально перестал быть просто актером второго плана и превратился в фигуру, с которой мэтры решили вести игру на равных.