Восемь тысяч душ, поющих вместе с ней!
Читка сценария завершилась на тяжелой, почти траурной ноте. Воздух в конференц-зале Huaxing Pictures, казалось, загустел от невысказанных обид и профессионального напряжения.
После того как Вэй Сун объявил о своем окончательном решении принять концепцию Цзян Цы, главный сценарист Ли Цзюнь не проронил ни слова. Его лицо, обычно подвижное и живое, превратилось в застывшую маску из серого камня. Он медленно, с какой-то пугающей аккуратностью, собрал со стола листы сценария, испещренные его собственными многолетними пометками. Каждая страница была буквально залита красными чернилами — следами его борьбы за историческую достоверность.
Он уложил их в портфель, защелкнул замки, звук которых прозвучал в тишине как два пистолетных выстрела. Затем Ли Цзюнь встал, коротко и сухо кивнул Вэй Суну, проигнорировав остальных, и вышел из зала, не оборачиваясь. Его спина, обычно прямая, сейчас казалась надломленной.
Продюсер от Evergreen Entertainment дернулся было, чтобы что-то сказать, надеясь использовать гнев сценариста как рычаг против «выскочки» Цзян Цы, но Вэй Сун остановил его резким, властным жестом. Режиссер понимал: сейчас слова бессильны.
Цзян Цы молча смотрел вслед уходящему Ли Цзюню. В его взгляде не было триумфа — только спокойное ожидание неизбежного столкновения старого и нового миров.
/-/
Тем же вечером Ли Цзюнь заперся в своем гостиничном номере. Он выключил телефон, отрезав себя от мира, который, как ему казалось, только что предал его идеалы. Он не открывал дверь даже тогда, когда звонок надрывался от настойчивых нажатий ассистентов. Ужин, присланный Вэй Суном в знак примирения, так и остался нетронутым на подносе в коридоре, медленно остывая под тусклым светом ламп.
В номере горела лишь настольная лампа. Её косой свет выхватывал из темноты согбенную фигуру сценариста, превращая его тень на стене в длинного, уродливого призрака. Перед ним на столе лежал сценарий — плод пяти лет его жизни, его «священный текст».
Пальцы Ли Цзюня дрожали, когда он касался пометок, сделанных красной ручкой. Здесь он выверял интонации, там — подбирал рифму для плача Юй-цзи, основываясь на классических канонах поэзии Чу. И всё это... всё это было выброшено в мусорную корзину мальчишкой, которому едва исполнилось двадцать, ради какой-то сомнительной концепции «Несправедливости».
«Несправедливость. Незавершенность. Ком в горле».
Ли Цзюнь смаковал это слово про себя, чувствуя на языке лишь горечь и абсурд. «Что это за дрянь?!», — кричало всё его существо. «Это же дешевое манипулирование! Это читерство! Это путь наименьшего сопротивления!»
Он писал сценарии тридцать лет. Он верил в аутентичность, в катарсис, рожденный из глубокого понимания трагического ядра истории. С каких пор мерилом качества стало то, насколько сильно у зрителя «сожмет грудь» от маркетингового хода?
Ли Цзюнь не был ретроградом. За десятилетия в индустрии он видел, как его тексты кромсали, меняли до неузнаваемости в угоду цензуре или бюджетам. Но он никогда не мог смириться с причиной нынешних перемен. Не ради глубины образа. А ради «логики рыночного хита».
Этот парень, Цзян Цы, и эта девчонка, Чжао Инфэй... Они работали в паре, как отточенный механизм. Один бросает теорию, другая — демонстрирует её своим телом. Безупречный дуэт, который заставил самого Вэй Суна пойти на поводу у эмоций.
Ярость клокотала в груди Ли Цзюня. Он резко встал и начал мерить шагами узкое пространство номера. «Нет. Я этого так не оставлю. Я докажу им, что этот «Военный танец» — полнейшая ахинея. Я ткну их носом в историю!»
/-/
Ли Цзюнь остановился и вытащил из-под кровати три огромных, тяжелых чемодана, которые он возил с собой повсюду. С глухим стуком замки поддались.
Внутри лежали ровные стопки свитков, папки с редкими эстампами и толстые тетради, исписанные мелким почерком. Это были плоды его пятилетней «войны за достоверность». Ли Цзюнь лично объездил десятки музеев, работал в закрытых архивах древних библиотек, копировал надписи с бронзовых сосудов, чтобы каждая деталь в «Легенде о Чу и Хань» была подлинной.
Он надел очки и с головой погрузился в горы пожелтевшей бумаги. Время текло незаметно. Пекин за окном затих, погрузившись в глубокую, непроницаемую ночь. В номере слышался только шорох переворачиваемых страниц.
Сначала он пересмотрел всё, что касалось жизни Сян Юя и Юй-цзи. От официальных «Записей великого историографа» до сомнительных анекдотов эпохи Сун. Везде описание танца наложницы было туманным: «была искусна в танце», «танцевала для царя». Никаких подробностей.
«Где зацепка?», — лихорадочно думал он. «Где доказательство её слабости, её женственности?».
Затем он переключился на исследование культуры и обычаев царства Чу. Музыка, жертвоприношения, пиры. Огромный массив данных подтверждал: культура Чу славилась своим романтизмом, пышностью и мистическим, почти призрачным шаманизмом. Знаменитые «Девять напевов» Цюй Юаня были лучшим тому доказательством.
Это лишь укрепило его в мысли: в стране, пропитанной духом романтики и поклонения призракам, Юй-цзи не могла танцевать грубый, яростный танец войны. Это было бы эстетическим преступлением!
Ли Цзюнь листал страницы всё быстрее. Его глаза покраснели от напряжения, но мозг находился в состоянии параноидального возбуждения.
Пять часов утра. Рассвет ещё не наступил, но небо на востоке начало приобретать стальной оттенок.
Ли Цзюнь открыл очередной свиток — это была фрагментарная копия исследования обычаев Музыкальной палаты (Юэфу) региона Чу, редчайший документ, который он когда-то выменял у старого коллекционера. Бумага была настолько ветхой, что казалась прозрачной.
Он читал слово за словом, ища хоть малейший намек. Основная часть текста касалась инструментов и ладов народных песен. «Скучно. Сухо». Но вдруг его палец замер в самом конце свитка.
Там была строчка крошечных, почти стертых временем иероглифов — приписка, оставленная каким-то безымянным переписчиком древности. Из-за того, что тушь выцвела, ему пришлось наклониться почти вплотную, едва не касаясь носом бумаги.
«Напевы Чу торжественны и пронзительны, часто используются как мелодии для проводов душ павших в армии...»
Сердце Ли Цзюня пропустило удар. Он читал дальше, боясь моргнуть.
«...используют танец, дабы принести жертву погибшим в битве, и именуют его...»
Самый важный иероглиф был почти полностью стерт. Остался лишь неясный контур. Ли Цзюнь затаил дыхание и кончиком пальца, нежно, как кожу младенца, смахнул невидимую пыль.
«...Та Ин».
Два слова — «Та Ин» (Топтание лагеря / Наступление) — взорвались в сознании Ли Цзюня подобно сверхновой!
Он застыл. Руки, сжимавшие хрупкий свиток, задрожали. «Та Ин? Военное жертвоприношение?»
В его памяти мгновенно вспыхнул тот короткий, яростный танец Чжао Инфэй в конференц-зале. Тот резкий удар рукой, имитирующий меч! Тот разворот, копирующий блок щитом! Те прыжки, словно через груды тел на поле боя!
Ли Цзюнь всё понял. Он вдруг осознал, что та концепция «Военного танца» (По Чжэнь У), о которой говорил Цзян Цы, магическим образом совпала в своем ядре с этим давно утраченным ритуалом Чу.
Это не был просто плач наложницы по своему мужчине. Это был реквием по всем восьми тысячам сынов Цзяндуна, которые последовали за Гегемоном и полегли на полях сражений!
Масштаб трагедии в его голове мгновенно вырос до небес. Из личной драмы двух влюбленных — в гибель целой династии. В элегию по целому поколению солдат, чьи души не были упокоены.
Это было в десять раз глубже, сильнее и страшнее, чем та «трагическая любовь», которую он выстраивал пять лет. Ли Цзюня затрясло. Он был неправ. Он так долго пытался сделать Юй-цзи «гаванью нежности», что забыл: женщина, ради которой гордый Верховный правитель был готов умереть, не могла быть просто нежной. Её душа должна была быть выкована из той же стали, что и его собственная.
/-/
Ли Цзюнь вскочил, опрокинув чашку с холодным чаем. Он схватил сценарий со стола и выхватил красную ручку. Но его рука замерла. Он понял, что не может это просто написать. Ему нужно было поговорить с этим парнем.
Не обсудить. А увидеть его немедленно.
Ли Цзюнь распахнул дверь и вылетел в коридор. Было около половины шестого утра. Коридор отеля был пуст и безмолвен. Он даже не знал, в каком номере живет Цзян Цы.
Сценарист добежал до лифта и начал лихорадочно жать на кнопку вызова. С тихим звуком двери открылись.
Внутри стоял Цзян Цы. Он был в спортивном костюме, явно собираясь на утреннюю пробежку. Увидев Ли Цзюня — взлохмаченного, с горящими, красными от бессонницы глазами и безумным видом, — Цзян Цы слегка опешил.
— Учитель Ли? С вами всё в порядке?
Ли Цзюнь схватил Цзян Цы за плечо, впиваясь пальцами в ткань костюма. Его первый вопрос прозвучал как выстрел: — Откуда ты узнал?!
Цзян Цы посмотрел на него своим обычным спокойным взглядом, в котором не было ни тени удивления, и ответил так же тихо: — Я не знал. Я просто почувствовал, что по-другому быть не могло.
Ли Цзюнь долго всматривался в это молодое лицо, пытаясь найти там хоть каплю актерской игры или притворства. Но он видел только искренность. Сценарист медленно разжал пальцы.
— Ты прав, — выдохнул он. — «Танец Сокрушения Строя»... это не просто танец. Это несправедливость восьми тысяч человек, которые пошли за нами и не вернулись! Это боль от того, что «сила велика, а времена неблагоприятны»! Этот танец должен стать мостом для их душ!
Цзян Цы внимательно выслушал его и серьезно кивнул: — Именно это я и имел в виду. Юй-цзи умирает не потому, что она слаба. Она умирает, потому что она — последний солдат Чу.
Ли Цзюнь смотрел на Цзян Цы, и в его мозгу вспыхнула новая, ослепительная искра вдохновения. Он снова схватил парня за руку, но теперь в его глазах светился не гнев, а творческая лихорадка.
— Нет! Одного танца мало! Мы пойдем дальше! — глаза сценариста горели фанатичным огнем. — У Гайся у армии Хань были свои песни. Но у армии Чу тоже должен быть свой голос! Восемь тысяч человек не могут быть просто безмолвными призраками в массовке!
Глядя на этого старого творца, который сейчас выглядел как безумный пророк, Цзян Цы почувствовал глубокое удовлетворение. Именно так выглядит человек, коснувшийся ядра истинного искусства.
— Учитель Ли, что вы хотите сделать?
Ли Цзюнь широко улыбнулся — улыбкой, в которой было что-то пугающее и величественное одновременно. — Я хочу вплести в этот танец хор! Голоса павших! Восемь тысяч героических душ должны петь вместе с ней! Они должны петь так, чтобы их услышал их Царь! Чтобы их услышала сама история! Мы сделаем сцену, от которой у всего мира остановится сердце!