Проект на пятьсот миллионов, а ты спрашиваешь, смогу ли я его «потянуть»?

Вечер в комнате 404 Пекинской киноакадемии выдался необычайно тихим, если не считать тяжелого, прерывистого дыхания Цзян Цы. Его ежедневная тренировка, продиктованная исключительно суровой необходимостью «продления рабочего ресурса», в глазах его соседей по комнате выглядела как нечто среднее между подвигом и фанатизмом.

Чжао Чжэнь на мгновение оторвался от экрана своего смартфона, где он лихорадочно листал восторженные отзывы о вчерашнем спектакле. Он посмотрел на залитую лунным светом фигуру на балконе — Цзян Цы, промокший насквозь от пота, застыл в безупречной планке. Мышцы его рук мелко дрожали, а на шее вздулись вены.

— Матерь божья... — Чжао Чжэнь непроизвольно понизил голос до благоговейного шепота, словно боялся спугнуть божественное вдохновение. — Мо-цзы, ты только посмотри на Брата Цы. Человек только что выдал такое выступление, которое выжгло бы дотла любого другого актера. Эмоциональное истощение? Психологический кризис? Нет, не слышали. Он вернулся и хреначит ОФП так, будто завтра ему идти в рукопашную с армией кочевников. Это и есть та самая дисциплина «артиста высшей лиги»? Это же, черт возьми, пугает!

Чэнь Мо, сидевший за своим столом в окружении распечаток по теории драмы, поправил очки указательным пальцем. В его взгляде, обычно скептичном и холодном, теперь читалось глубокое одобрение.

— Рациональное распределение энергии, поддержание тела в оптимальном физическом состоянии — это база, — авторитетно кивнул он. — Актер — это прежде всего инструмент. И если инструмент заржавеет или сломается под нагрузкой, грош цена твоему таланту. Успех Цзян Цы — это не просто удача или «взрыв в интернете». Это результат методичного, почти хирургического подхода к самосовершенствованию. Мы наблюдаем рождение профессионала нового типа.

Цзян Цы тем временем закончил последний сет упражнений на пресс. Пот заливал глаза, жег веки, майка прилипла к телу, как вторая кожа. Грудь бурно вздымалась, жадно хватая прохладный ночной воздух. Для него это не было «самосовершенствованием». Это была подготовка к тому, чтобы его тело не отказало в следующий раз, когда придется рыдать под дождем три часа кряду ради Очков жизни.

Вытерев лицо полотенцем, он нащупал телефон и набрал номер, который теперь значился в приоритетных.

Линь Вань.

/-/

Трубку сняли почти мгновенно, словно на другом конце только и ждали этого вызова.

— Алло? Цзян Цы? Дипломный спектакль окончен? — голос Линь Вань звучал немного устало, но в нем по-прежнему чувствовалась та самая деловая хватка, которая позволяла ей держать в узде целую компанию.

Цзян Цы перешел сразу к делу, не тратя время на реверансы.

— Мисс Вань, с «Носорогом» закончили. Всё прошло гладко. Зал ревел, преподаватели довольны, — он выдал краткий, сухой отчет, словно докладывал о выполнении плана по заготовке древесины. — Ах да, чуть не забыл. Там был режиссер Вэй Сун из Huaxing Pictures. Вроде как заинтересовался мной. Его ассистент оставил визитку, сказал, что Вэй Сун хочет обсудить какой-то новый проект позже.

Его тон был настолько будничным, словно он рассказывал о том, что сегодня в столовой давали лишнюю порцию риса.

На другом конце линии повисла мертвая тишина. Она длилась так долго, что Цзян Цы даже проверил, не оборвался ли вызов. Спустя секунд пять Линь Вань заговорила снова. Её голос дрожал от едва сдерживаемого шока.

— Кто? Вэй Сун... из Huaxing? Тот самый Вэй Сун?!

— Ну да, — подтвердил Цзян Цы, вытирая пот с загривка. — Он самый.

— И он... заинтересовался тобой?

— Наверное, — Цзян Цы ответил с долей сомнения. — Конкретики не было, просто упомянули «новый проект».

Снова тишина. Цзян Цы почти физически чувствовал, как в Шанхае Линь Вань лихорадочно перерывает в уме все базы данных по планам Huaxing Pictures на 2026 год.

Вэй Сун! Это же не просто режиссер. Это живой памятник в мире китайского кинематографа. Его фильмы никогда не прогибались под изменчивый капитал, они служили исключительно высокому искусству. Получить роль у Вэя — даже эпизодическую — означало получить пожизненную индульгенцию и признание всей индустрии. А Цзян Цы — студент, который ещё даже диплом не защитил — уже попал в его поле зрения!

Линь Вань заставила себя сделать глубокий вдох.

— Цзян Цы, слушай меня очень внимательно. Это невероятно важно. Проект Вэй Суна — это, скорее всего, та самая историческая драма, которую он готовил последние три года. Бюджет... бюджет там превышает пятьсот миллионов, — она намеренно выделила голосом цифру, чтобы до него дошел масштаб.

Цзян Цы уже слышал об этих миллионах от Лю Годуна. Но теперь он решил прояснить вопрос, который волновал его куда больше денег или славы. Он спросил тоном, полным искреннего любопытства:

— Вань-цзе... По поводу этой драмы на пятьсот миллионов. Расскажи честно... она... «нажористая»?

/-/

— «Нажористая»? — Линь Вань почувствовала, как кровь прилила к её вискам. Перед глазами на секунду поплыли темные круги.

Исторический эпос класса S+! Вершина операторского и актерского искусства! Колыбель будущих лауреатов мировых кинофестивалей!

А он спрашивает... «нажористая» ли она?!

Она подавила в себе дикое желание швырнуть смартфон в стену. Ей пришлось буквально процедить слова сквозь сцепленные зубы:

— Цзян Цы. Что, во имя всех богов шоу-бизнеса, ты имеешь в виду?

Цзян Цы, совершенно не заметив убийственного холода в её голосе, терпеливо начал объяснять. Ему казалось, что Вань-цзе просто не понимает профессиональной терминологии его внутреннего мира.

— Ну, я имею в виду... насколько там глубоко проработан элемент трагедии? Сможет ли она заставить зрителей рыдать до икоты, до полного опустошения? Чтобы после просмотра им требовался как минимум месяц реабилитации у психолога? В идеале — чтобы там была безнадежная любовь, безответные чувства, разлука навеки, смерть в финале на руках у возлюбленной... — Цзян Цы начал загибать пальцы, перечисляя классические элементы, которые гарантированно генерируют «Очки Разбитого Сердца».

Он воодушевлялся всё больше, совершенно не замечая, что Линь Вань на другом конце линии перешла из стадии шока в стадию тихого ужаса.

Слушая этот аргументированный список «элементов трагедии», Линь Вань внезапно вспомнила одну деталь. Когда Цзян Цы закончил сниматься в роли молодого генерала во «Дворцовых интригах», и она присылала ему новые скрипты, он задавал точно такие же вопросы.

Абсурдная и пугающая мысль ударила её в голову, как молния.

«Этот парень... Неужели у него сорвало резьбу? Неужели он так глубоко погрузился в роль Ма Лу в «Носороге», что притащил эту одержимость, этот невротизм в реальную жизнь? Он ищет страдания не ради роли, а потому что его мозг теперь требует только страданий?!»

В этот момент сердце Линь Вань тяжело ухнуло вниз. Самый большой страх для любого агента, работающего с талантом такого масштаба — это «актер», который не смог выйти из образа. Она не хотела, чтобы Цзян Цы закончил свою жизнь в палате с мягкими стенами, бормоча реплики о вечной любви.

— Цзян Цы, — голос Линь Вань стал непривычно мягким, почти материнским, но в нем чувствовалась пугающая серьезность. — Скажи мне, где ты сейчас находишься?

— В общаге, — буркнул он, недоумевая. — Где ж мне ещё быть?

— Скажи мне честно, — продолжала она тоном врача, сообщающего плохой диагноз. — Как ты себя чувствуешь? Ты понимаешь... ты всё еще можешь отличить, где заканчивается Ма Лу и где начинаешься ты, Цзян Цы?

Цзян Цы замер с телефоном в руке. Его брови поползли вверх.

«Что за чертовщина? Я просто пытаюсь выяснить перспективы заработка KPI для продления жизни. Как это превратилось в консультацию у психиатра?»

— Мисс Вань, — он выдавил из себя нечто среднее между смехом и стоном. — Со мной всё в полном порядке. Я только что сделал три сета планки, моя психика стабильна как бетонная плита. Я просто пытаюсь оценить рентабельность проекта.

— Рентабельность?! — голос Линь Вань взлетел на октаву. — Быть главным героем у Вэй Суна — это прямой билет в стратосферу! Это и есть твоя рентабельность! Какая разница, трагедия это или комедия положений?!

Глядя на ночное небо с балкона, Цзян Цы почувствовал глубокое, экзистенциальное бессилие. Они говорили на разных языках. Он — на языке выживания, она — на языке славы. Эти прямые никогда не пересекутся.

/-/

В это же самое время.

В кабинете, заставленном бесконечными стеллажами с книгами по теории театра и актерского мастерства, отец Ся Мэн сидел в состоянии глубокой прострации.

Перед ним лежал экземпляр его собственной монографии: «Структуралистский анализ постмодернистского драматического перформанса». Каждое печатное слово на этих страницах теперь казалось ему чужим, словно написанным на мертвом языке.

Он снова и снова прокручивал в голове фразу, которую дочь бросила ему по телефону десять минут назад.

«Игра, которая может победить любую технику... в основе которой лежит юмор?»

Что это, черт возьми, такое? Эффект отчуждения Брехта? Театр жестокости Арто? Или это какой-то запредельный дадаизм?

Его мозг, вооруженный десятилетиями академических знаний, работал на пределе возможностей, перебирая архивы, но не находил ни единого прецедента. Строгая, выверенная и, казалось бы, несокрушимая теория драмы, которую он выстраивал всю жизнь, внезапно дала трещину перед лицом этого странного определения — «юмор».

— Сяо Мэн... — профессор Ся заговорил с трудом, его голос звучал глухо. — То, о чем ты рассказала... можешь описать это подробнее? Пошагово? Какие методы он использовал для деконструкции образа?

На другом конце линии Ся Мэн долго молчала. Она и сама не знала, как это описать.

Как объяснить отцу, чей мир состоит из графиков и терминов, что Цзян Цы использовал «отчет в восемьсот знаков», чтобы вышвырнуть её из мира высокого искусства обратно в реальность? Как объяснить, что он заставил её рыдать на сцене не через «вход в трансовое состояние», а через простое упоминание мамы?

Этот человек сам был явлением, которое не поддавалось классификации.

В конце концов, Ся Мэн сдалась.

— Ничего, пап. Забудь. Я просто спросила... для общего развития.

Она повесила трубку и посмотрела на ночной Пекин за окном. Возможно, некоторые вещи просто существуют за пределами любой теории. И, возможно, именно в этом и заключается их истинная сила.