«Я решил никогда не забывать её»

Цзян Цы сжал её руку.

Ладонь Ся Мэн была непривычно холодной, и в этом прикосновении чувствовалась едва уловимая, но отчетливая дрожь — не от страха, а от того предельного нервного напряжения, которое бывает у скрипичной струны перед самым мощным аккордом.

Он серьезно посмотрел ей в глаза и кивнул, его голос звучал как клятва:

— Всё будет хорошо. Мы сделаем это.

Однако его внутренний монолог в этот момент представлял собой совершенно иную картину:

«Всегда пожалуйста, дорогая. Дамы и господа, готовьте ваши платочки и кошельки. Праздник разбитых сердец объявляется открытым! Налетайте, пока горяченькое!»

/-/

В тот момент, когда в зале начали медленно гаснуть люстры, по залу поплыл густой, бархатный звук виолончели. Это был не просто аккорд — это был стон, разрезающий шелк тишины. Зал погрузился в абсолютный мрак.

В этой темноте несколько теней бесшумно заняли свои места в первом ряду. Один из вошедших обладал худощавым телосложением и утонченным, почти аскетичным лицом. Даже в скудном дежурном свете его глаза сияли, как у орла, кружащего над одиноким горным пиком. Это был Вэй Сун. Человек, чье одобрение стоило больше, чем любые бюджеты.

Внезапно луч прожектора, острый и безжалостный, пробил темноту, упав точно в центр сцены.

Цзян Цы, в образе Ма Лу, одетый в поношенную, выцветшую старую рубашку, сидел на потертом диване. Он медленно поднял голову, и на его лице отразилась такая печать усталости, будто он нес на плечах весь груз этого мира.

Он заговорил.

— Сумерки — это время, когда моё зрение становится хуже всего...

Голос Цзян Цы, усиленный навыком [Мастерство речи (Начальный уровень)], не был громким. Он был… обволакивающим. В нем слышалось такое невыносимое одиночество и такая глубокая вековая усталость, что у первых рядов мгновенно побежали мурашки.

Спектакль перешел во второй акт, и драматическое напряжение начало расти по экспоненте. Когда на сцене появилась Ся Мэн в своем культовом красном платье, казалось, что сама сцена вспыхнула. Её игра была легкой, точной, но в ней больше не было того стерильного холода. Каждое её движение, каждый мимолетный взгляд несли в себе неистовую жизненную силу и идеально выверенную хрупкость.

Она и одержимый, наивный Ма Лу в исполнении Цзян Цы создали идеальное поле притяжения.

/-/

В зале люди перестали дышать. Они забыли, что находятся в театре Пекинской киноакадемии. Забыли, что это всего лишь дипломный спектакль студентов. Все видели только две души, которые безумно любят, горят, сталкиваются и уничтожают друг друга на глазах у всех, не считаясь с последствиями.

Даже зубры индустрии в первом ряду, привыкшие к грандиозным спецэффектам и давно разучившиеся удивляться, теперь подались вперед, полностью погруженные в происходящее.

Цзян Цы обнаружил любопытный эффект: после того как Ся Мэн, это его «денежное дерево», была «излечена», эффективность конвертации Очков Разбитого Сердца от неё лично упала. Но это не было катастрофой. Это заставило его идти глубже. Теперь он не мог полагаться только на системные «костыли». Ему пришлось инвестировать собственные, чистые эмоции, чтобы задеть самые потаенные струны в душах тысяч зрителей.

Во время длинного монолога Ма Лу, когда сюжет требовал вспомнить первую встречу с Мин Мин, Цзян Цы вел свою партию безупречно. Он изображал невротическую, эгоцентричную влюбленность с пугающей достоверностью.

Но прямо перед финальной фразой, перед самым пиком эмоционального взрыва... он внезапно замолчал.

Это не была заминка. Это был акт актерского терроризма. Без всякого предупреждения он замер на целых три секунды.

В эти роковые секунды он не делал лишних движений. Он просто поднял глаза, полные бесконечной, бездонной скорби, и медленно, очень медленно обвел ими темный, забитый до отказа зал.

В это мгновение время просто остановилось.

В третьем ряду Чжао Чжэнь почувствовал, что его легкие забыли, как качать воздух. Рядом с ним мозг Чэнь Мо, обычно занятый анализом, окончательно завис. Все его теории и модели превратились в бесполезный мусор перед этим одним взглядом.

В самом темном углу театра Су Цинъин почувствовала, как по её телу прошел электрический разряд. Ей показалось, что взгляд Цзян Цы пробил барьер в сотни людей, прошил насквозь все её маски и защиты и заглянул прямо в ту самую одинокую душу, которую она прятала глубже всего. Её сердце совершило кульбит и бешено забилось о ребра.

И именно в эти три секунды тишины системная панель Цзян Цы сошла с ума.

[Дзинь! Зафиксировано получение Очков Разбитого Сердца от аудитории: +5!]

[Дзинь! Зафиксировано получение Очков Разбитого Сердца от аудитории: +8!]

[Дзинь! Зафиксировано получение Очков Разбитого Сердца от Су Цинъин: +88!]

/-/

В первом ряду глаза Вэй Суна, похожие на орлиные, горели сейчас пугающим светом. Он так сильно сжал подлокотники кресла, что костяшки его пальцев побелели. Он подался вперед всем телом, словно пытался впитать в себя эту тонкую фигуру на сцене, поглотить её взглядом.

Он видел перед собой гения, который приносил собственную душу в жертву искусству.

Сюжет, подталкиваемый этим гениальным ходом Цзян Цы, взлетел на недосягаемую высоту. Ма Лу обнажал свое сердце, предлагая Мин Мин всё, что у него было. Игра Цзян Цы перешла в стадию чистого неистовства. Его реплики, его движения несли в себе такую муку, что зал начал буквально содрогаться.

— Твою ж направо... — Чжао Чжэнь, этот огромный двухметровый парень, играющий в баскетбол, теперь рыдал как трехсотфунтовое дитя.

Чэнь Мо, сам обливаясь слезами, лихорадочно шарил по карманам в поисках салфеток, чтобы вытереть слезы другу, но в панике только сильнее размазывал соленую влагу по собственным очкам, окончательно теряя видимость.

В углу Су Цинъин медленно сняла темные очки. Она не вытирала дорожки слез на щеках, позволяя холодной жидкости свободно стекать по лицу.

Финальная ссора под дождем. Взгляды Цзян Цы и Ся Мэн переплелись. На сцене не было ни капли настоящей воды, но весь зал чувствовал себя промокшим до нитки. Этот эмоциональный ливень смыл все границы.

Когда прожектор сфокусировался на Цзян Цы, он использовал последние остатки сил и хрипло выдавил финальную фразу:

— Забыть — это единственное, что могут обычные люди. Но я решил... я решил никогда не забывать её.

С этими словами театр погрузился в мертвую, оглушительную тишину. Спустя несколько секунд из женской части аудитории донеслись первые всхлипы.

Свет полностью погас. Спектакль был окончен.

/-/

Цзян Цы стоял в полной темноте, а в его ушах звенел беспрецедентный, сумасшедший гул системных уведомлений. Он бросил быстрый взгляд на свой таймер жизни.

Это одно выступление принесло ему целых тридцать дней существования!

Свет снова зажегся, и актеры вышли на поклон. Гром аплодисментов не стихал, казалось, вечность. Ся Мэн плакала от счастья, обнимая других актеров и Лю Годуна, который выбежал на сцену с сияющим лицом.

Наконец, она подошла к Цзян Цы. Под взглядом всего зала, под вспышками сотен камер, она не стала обнимать его вежливо и официально, как остальных. Вместо этого она крепко, отчаянно вцепилась в него.

Она зарылась лицом в его плечо и голосом, который слышал только он один, прошептала прямо в ухо:

— Цзян Цы... Кажется, я... я больше не могу отличить правду от игры.