Подстава

Рен действовала быстро. За один день деньги были переведены в корпоративный фондовый пул «Форд-Мерсер Капитал» — ровно так, как попросил Чейз.

Он не хотел, чтобы с этими деньгами обращались как с какой-то личной договоренностью между мужем и женой. Компания принадлежала не только ему, и быстрый рост не мог держаться на одном его суждении, как бы сильно Дэмиен ни любил говорить так, будто Чейз способен превратить плохую погоду в прибыль, просто подписав служебную записку. Каждый аналитик, младший сотрудник, ассистент и партнер внутри «Форд-Мерсер Капитал» работал на слишком малом количестве сна и слишком большом давлении. Если капитал Рен входил в фирму, то он должен был войти открыто, как часть общего пула, который все они будут помогать распределять.

В тот день после обеда Чейз собрал сотрудников.

За последние недели офис стал шумнее — не небрежно, а с той натянутой энергией молодой фирмы, пытающейся доказать, что заслуживает существовать среди старых имен. На мониторах были рыночные сводки и таблицы. Наполовину допитые кофе стояли возле клавиатур. Кто-то приклеил распечатку сводки доходности за прошлый квартал на стеклянную стену, как боевое знамя, и никто ее не снял, потому что даже старшим сотрудникам, кажется, нравилось проходить мимо.

Чейз стоял у передней части офиса, рядом с ним был Харрисон Блейк.

— У меня хорошие новости, — сказал Чейз. — Цель на этот год уже превышена. Мы получили новое вливание капитала в триста миллионов евро в фондовый пул компании.

Полсекунды никто не говорил. Число казалось слишком большим, чтобы войти в комнату с обычной скоростью. Затем тишина разом лопнула. Задвигались стулья. Кто-то тихо выругался себе под нос. Одна аналитик закрыла рот ладонью и с широко раскрытыми глазами повернулась к коллеге. Дэмиен Коул, который никогда не считал изумление личным чувством, издал придушенный звук, наполовину похожий на смех, наполовину на финансовое горе.

Чейз подождал, пока офис успокоится настолько, чтобы снова его услышать.

— Вы все много работали, — продолжил он. — Мы с Харрисоном обсудили это и продлеваем длинные выходные до полноценного семидневного отдыха. Отдохните как следует. Увидьтесь с семьями, путешествуйте, спите, делайте что угодно, лишь бы снизить вероятность, что вы выгорите до следующего квартала.

Это объявление дошло быстрее, чем деньги. Офис взорвался радостью людей, которые слишком долго притворялись, что у них все в порядке. Младшие сотрудники уже шептались о билетах на поезд и пляжах. Кто-то спросил, входят ли в отдых понедельник и вторник, и Харрисон, с терпением человека, понимающего, что вопрос родился от усталости, а не глупости, подтвердил, что семь дней действительно означают семь дней.

Только Дэмиен все еще застрял на числе.

— Триста миллионов, — пробормотал он, глядя в пустоту. — Я выбил себе голос ради восьмидесяти миллионов. Восьмидесяти. Мой рот почти подал заявление на компенсацию за производственную травму, а он просто приносит триста миллионов.

Его глаза сузились, когда теория сформировалась — быстро и неприлично.

— Нет. Абсолютно нет. Господин Форд продал лицо.

Эта мысль обеспокоила его настолько, что, как только собрание закончилось, он пошел за Чейзом и Харрисоном в кабинет Чейза.

Чейз как раз сел за стол и открыл ноутбук, намереваясь обсудить с Харрисоном график дежурств на выходные, когда Дэмиен вошел, толком не постучав. Он закрыл за собой дверь с торжественной срочностью человека, прибывшего разоблачить финансовое преступление.

— Господин Форд, — сказал Дэмиен, — вы добыли эти деньги через постель?

Харрисон, уже потянувшийся к креслу напротив Чейза, замер, держа руку на спинке. Брови слегка приподнялись. Он выглядел не настолько оскорбленным, как должен был, а это значило, что ему тоже любопытно.

— Вообще-то, — сказал Харрисон, повернувшись к Чейзу, — я тоже хотел бы знать, как это произошло. Компания закрепилась в Ривмонте, да, но у нас еще нет такого влияния, чтобы крупная организация разом ввела столько капитала. Тот, кто перевел эти деньги, сделал это не из-за узнаваемости нашего бренда.

— Моя жена, — сказал Чейз.

Он не стал смягчать ответ. Скрывать было бы только хуже для Дэмиена, а Харрисон все равно нашел бы правду через документы.

— У нее был свободный капитал, — добавил Чейз. — Я помогаю ей заработать на нем больше денег.

Дэмиен и Харрисон посмотрели друг на друга.

Выражение Дэмиена стало серьезным от удовлетворения.

— Значит, вы все-таки продали лицо.

Чейз откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

— Можешь сделать то же самое. Если это законно и приносит капитал в компанию, используй любые свои дары.

Дэмиен опасно просиял на секунду.

— Но должен предупредить, — продолжил Чейз, с такой вежливостью взглянув на середину тела Дэмиена, что стало еще хуже, — богатые женщины постарше обычно предпочитают заметный пресс. Вместо того чтобы проводить каждый вечер в барах, тебе, возможно, стоит иногда ходить в спортивный зал.

Рука Дэмиена инстинктивно двинулась к животу. Для обсуждения имелась только одна брюшная область, и она не собиралась превращаться в восемь отдельных отделов.

Харрисон отвернулся, но его плечи один раз дрогнули.

Дэмиен выглядел раненым.

— У господина Форда хорошее тело, и теперь он решил преследовать этим всех нас. Я принимаю поражение. — Он поправил пиджак с театральным достоинством. — Есть еще указания, или мне можно вернуться к заработку денег менее унизительным способом?

Чейз кивком указал на дверь.

— Иди. Закрой дверь за собой.

Дэмиен ушел, все еще бормоча о несправедливом распределении природных достоинств.

Снаружи он успел дойти только до стола Лукаса, прежде чем вопрос снова вырвался из него. Лукас просматривал предложение поставщика безопасности на одном мониторе и график подготовки на другом, что должно было быть достаточным предупреждением: он не в настроении для ерунды. Дэмиен игнорировал все предупреждения, не связанные с деньгами или немедленной травмой.

— Эй, — сказал Дэмиен, толкнув Лукаса локтем. — Чем вообще занимается жена господина Форда?

Лукас не сразу поднял взгляд. Он прекрасно понимал, о чем спрашивает Дэмиен, и еще яснее понимал, чего нельзя говорить в офисе, полном людей, считающих, что власть начинается и заканчивается инвестиционными отчетами. Имя Рен Мерсер могло заставить некоторые комнаты замолчать. Правда о ее прошлом сделала бы хуже.

— У нее есть несколько виноградников, — наконец сказал Лукас. — Часть во Франции. Часть за границей.

Дэмиен впитал этот ответ с благоговением человека, наблюдающего, как его картина мира становится проще и трагичнее.

— Это все объясняет. — Он опустился на стул возле собственного стола. — Лицо и правда полезная вещь. Почему среди богатых женщин нет тех, кто ищет увлекательную личность и гибкое отношение к таблицам?

Майя из двух рядов дальше сказала, не поднимая глаз:

— Потому что увлекательные личности обычно сами так о себе говорят.

Несколько человек рассмеялись. Дэмиен указал на нее так, будто его предали, затем вернулся к своему столу с остатками достоинства.

В кабинете Чейза веселье быстро исчезло.

Харрисон на этот раз нормально закрыл дверь и сел напротив Чейза. Стеклянные стены размыли офисный шум в глухой фоновый гул, оставив между ними только чистую поверхность стола Чейза. На экране уже был открыт файл. Харрисон прочитал достаточно, чтобы понять: ему не нравится, куда идет разговор.

— Ты все еще хочешь увеличить финансирование «Ружсьель Трейдинг»? — спросил Харрисон.

Чейз положил одну руку на стол. Пальцы легко постукивали по дереву — не от нетерпения, а потому что расчет двигался быстрее речи.

— Да.

Харрисон нахмурился.

— Их рост медленный, доходность ниже нашего минимального порога, а руководство не показало уровня исполнения, который мы обычно вознаграждаем. Дополнительный капитал не имеет смысла, если только ты не видишь что-то, чего файл мне не показывает.

— Медленный рост не проблема, — сказал Чейз. — Мы можем заставить их двигаться быстрее.

Харрисон внимательно наблюдал за ним.

Чейз слегка повернул ноутбук, чтобы план расширения оказался между ними.

— У «Ружсьель» слабый масштаб, а не слабый спрос. Если они увеличат распространение, расширят договоры с поставщиками и агрессивно войдут в промежутки, которые «Блювейл» игнорирует, они смогут стать реальной второй силой в Ривмонте за шесть месяцев. Когда это произойдет, «Блювейл» придется реагировать.

— «Блювейл» уже держит рынок, — сказал Харрисон. — Их цепочка поставок зрелая, клиентская база стабильная, а председатель контролирует достаточно большую долю компании, чтобы внешнее влияние было ограниченным. Даже если «Ружсьель» их раздражит, почему это создаст для нас возможность?

— Потому что «Блювейл» не может позволить себе выглядеть слабым в Ривмонте.

Голос Чейза оставался ровным. Именно это, сильнее самих слов, заставило Харрисона обратить внимание.

— Если «Ружсьель» расширится достаточно быстро и начнет давить на их маржу, «Блювейл» понадобится денежный поток, чтобы защитить позицию. Им придется действовать до того, как рынок начнет воспринимать их как уязвимых. В этот момент они либо начнут сжигать резервы, либо возьмут невыгодный долг, либо будут искать стратегическое партнерство, которое позволит им стабилизироваться, не признавая, что их загнали в угол.

Харрисон долго смотрел на него.

Затем его выражение изменилось.

— Ты ставишь ловушку.

Чейз не стал отрицать.

Харрисон откинулся назад, теперь изучая его с открытым недоверием.

— У тебя личная обида на председателя «Блювейл»?

Пальцы Чейза на долю секунды перестали постукивать.

Жерар Сале жил слишком удобно. Это была первая мысль, и пришла она со старой горечью, которую Чейз годами учился не показывать. Некоторые люди переживали чужое разорение и имели наглость потом хорошо стареть. Сидели в хороших ресторанах, председательствовали на советах, давали интервью о дисциплине и рыночном чутье и позволяли прошлому гнить под половицами, пока никто не поднимал ковер.

Чейз опустил глаза к файлу, и когда заговорил, тон снова стал обычным деловым.

— Мне не нравится смотреть, как он наслаждается жизнью.

Харрисон редко видел, чтобы личные эмоции входили в решения Чейза. Чейз мог быть амбициозным, упрямым, даже беспощадным, когда числа это оправдывали, но обычно он не подпускал злость к столу. Сейчас было иначе. План был слишком чистым, чтобы быть импульсивным, но цель выбрали не только по таблице.

— Банкротство твоей семьи было связано с Жераром Сале? — спросил Харрисон.

Рука Чейза полностью замерла.

Он не ответил на вопрос.

— Я позабочусь, чтобы наш капитал не понес убытков, — сказал Чейз.

Это было не то же самое, что сказать «нет». Харрисон знал это, и Чейз знал, что он знает. На миг офис показался меньше, чем раньше, а стеклянные стены давали видимость без воздуха. Снаружи сотрудники уже двигались с радостным предвкушением выходных, смеялись над планами и закрывали файлы. Внутри Чейз сидел с планом мести, переодетым в финансовую стратегию.

Харрисон не стал давить дальше.

Он знал способности Чейза. Если Чейз сказал, что убытка не будет, значит, он уже построил выходы до того, как пригласил кого-то внутрь. Харрисон был партнером, но окончательное направление фирмы все еще принадлежало Чейзу. И, что важнее, у дружбы были свои правила. Мужчина не вскрывает рану насильно только потому, что нашел ее край.

— Хорошо, — сказал Харрисон. — Возражать не буду. Если ты уверен, я поддержу ход. Все, где ты не можешь появиться лично, я возьму на себя.

Чейз посмотрел на него, и благодарность в глазах появилась раньше, чем он успел ее скрыть.

— Спасибо.

Харрисон вздохнул.

— Некоторые вещи легче нести, когда под ними больше одной руки. И друзья не декоративные.

— Знаю, — сказал Чейз и слабо улыбнулся. — Мы с Рен едем на Таити на отдых. Можешь поехать с нами. Я покрою расходы.

Харрисон рассмеялся, но в этом не было зависти. Только практическое понимание расстояния.

— Нет, спасибо. Это отпуск для богатых людей.

— Ты работаешь в фирме, которая только что получила триста миллионов евро.

— А эмоционально я остаюсь средним классом.

Улыбка Чейза стала глубже.

Выражение самого Харрисона смягчилось, хотя мысли ушли в более сложное место. С тех пор как он узнал, что Чейз — сын Виктора Форда, он острее чувствовал разницу между ними. Исключительность Чейза никогда не была только академической. Она была в том, как он оценивал риск, обращался с людьми, читал комнату и относился к деньгам не как к чуду или мечте, а как к инструменту, который научился держать в руках раньше, чем большинство его ровесников научились договариваться об аренде.

Такое воспитание невозможно подделать. Оно приходит из детства рядом с залами совещаний, за ужинами, где взрослые обсуждают поглощения за вином, и в домах, где богатство — не стремление, а воздух.

А еще была Рен Мерсер.

Даже лишенная того, чем она когда-то управляла, она никогда не станет обычной женщиной. Харрисон не знал полной формы ее прошлого и не был настолько глуп, чтобы спрашивать об этом между делом. Он знал достаточно, чтобы понимать: ее спокойствие не было мягкостью, а привязанность к Чейзу не делала ее безобидной. Тот, кто может за один день передвинуть триста миллионов евро и назвать это свободным капиталом, не просто богат. Она опасна так, что деньги объясняют лишь часть.

Стать другом Чейза было не тем, чего Харрисон ожидал от собственной жизни. Некоторые дружбы случаются из-за общих шуток, учебы или удачи. Эта возникла где-то между амбицией, опасностью и странным доверием, которое появляется, когда мужчины видят одну и ту же пропасть и все равно идут дальше.

После этого день прошел быстро.

Перед уходом из офиса Чейз отправил Лукасу сообщение с предложением выпить. Рен последние два дня была в деловой поездке, и Чейз не хотел возвращаться один в огромную, выверенную тишину бухты Сен-Лак. Когда Рен была внутри, этот дом мог вмещать шум. Без нее он становился слишком большим, слишком отполированным и слишком осознающим его присутствие.

Он выбрал небольшой ресторан с жареным мясом возле университета Монтреваль — из тех мест, куда они ходили студентами, когда у Лукаса еще было больше уверенности, чем денег. Тогда Лукас платил за большее количество обедов, чем Чейзу нравилось вспоминать. Ресторан не был изящным. Столы стояли близко друг к другу, меню были заламинированы, а запах поджаренного мяса, чеснока, дыма и дешевого пива въедался в стены, как бы часто персонал их ни мыл.

Чейз скучал по этому сильнее, чем ожидал.

Лукас пришел достаточно поздно, чтобы раздражать, и достаточно рано, чтобы избежать извинений. Он опустился на место напротив Чейза, взял меню и начал заказывать с безрассудной щедростью человека, который тратит чужие деньги или возвращается к прежней жизни.

— Знаешь, — сказал Лукас, пробегая глазами страницу, — я вообще-то скучал по этому месту.

Он заказал шашлычки, жареные колбаски, бараньи ребрышки, куриные крылышки, грибы, перец, картофель и столько хлеба, что официант остановился и уточнил, присоединится ли к ним еще кто-то. Лукас с абсолютной уверенностью отмахнулся от этого сомнения, ровно как прежде.

Чейз некоторое время смотрел на него, прежде чем заговорить.

— Если не доешь, сам понесешь остатки.

— Я заказываю для тебя, — сказал Лукас.

Затем он поднял взгляд, вспомнил, кто теперь сидит напротив него, и усмехнулся.

— Хотя нет, забудь. Ты теперь господин Форд. Если останется еда, заберу домой на ночной перекус.

Чейз оглядел тесный ресторан, студентов, смеющихся над пивом, дым, вьющийся над жаровней, чуть липкий стол и Лукаса, притворяющегося, что ничего не изменилось, пока тот заказывал слишком много еды. Впервые за весь день числа в его голове утихли.

Он поднял стакан.

— Ладно, — сказал он. — Но за все, что выбросишь, все равно платишь ты.

Лукас рассмеялся и поднял свой напиток, и на какое-то время Чейз позволил вечеру остаться обычным.