Глава 25.0

Обычно в таких случаях принято смущённо отдёргивать руку.

— !..

Но Элоиза, с таким лицом, будто ей на руку село насекомое, сделала это поспешно. При виде этого Райан криво усмехнулся.

— Это была случайность.

— Я знаю.

Хоть она и ответила так, но, словно он сделал что-то непристойное, отодвинула свой стул на шаг в сторону, и от этого у Райана скривились губы.

Честно говоря, в такой ситуации лучше было бы просто промолчать и продолжать смотреть документы. Но при виде того, как Элоиза отдёрнула руку, словно от прикосновения насекомого, его почему-то задело.

В этот момент ему в голову пришло письмо, которое он спрятал в ящике стола.

Подполковнику Райану Уилгрейву, которого она и в глаза не видела, она пишет такие нежные письма, а перед сержантом Райаном Торнтоном возводит стены.

И не зная, что это один и тот же человек.

В этот момент Райан, сам того не заметив, сказал резким голосом:

— Простите, что я не ваш Райан… тф!

Не успел он договорить, как Элоиза вскочила и зажала ему рот рукой.

— В-вы!

Элоиза, зажимавшая ему рот с побагровевшим лицом, смотрела на него так, словно, скажи он ещё хоть слово, она повесит его вверх ногами на платане в саду Блиссбери.

— О-отдайте моё письмо! Вы ведь никому не говорили? О, Боже мой. Ну почему это письмо попало именно к вам… — бормоча от смущения всякую чушь, Элоиза увидела, как уголки глаз сержанта Торнтона мягко изогнулись.

В тот миг, когда его голубые глаза, в которых до этого была резкость, слегка сузились и в них заиграли смешинки, Элоиза почувствовала что-то странное.

Честно говоря, она думала, что он будет её презирать. Рисунок обнажённой натуры, письмо, полное фантазий. Она бы и не удивилась, если бы он вообще избегал её взгляда, но сейчас в нём не было презрения.

Наоборот, он веселился.

Пока Элоиза, сама того не замечая, ошеломлённо смотрела в его глаза, она почувствовала на своей ладони что-то тёплое и влажное.

Райан демонстративно выдохнул на её руку, зажимавшую ему рот.

— Ай!

Элоиза в ужасе отдёрнулась.

— В-вы…

Место, которого коснулось дыхание сержанта Торнтона, горело, словно от ожога. Сколько бы она ни трясла рукой, это щекочущее и горячее ощущение не проходило.

Нужно было что-то ему сказать, но язык не слушался.

У неё не хватало смелости снова говорить о том, что он только что сделал.

Это не было ни пошлым, ни грубым. Если уж на то пошло, то поступок Элоизы, которая внезапно зажала ему рот рукой, можно было счесть невежливым.

Пока Элоиза не знала, что делать, он, с интересом наблюдавший за ней, спросил:

— Вы часто пишете такие письма?

— …

Когда Элоиза не ответила, он сказал снова:

— Полные фантазий, словно вы очень близки с подполковником Уилгрейвом…

— Я не так писала!

На слова Райана Элоиза вскрикнула, а затем поспешно зажала себе рот и посмотрела на дверь.

Из-за полуоткрытой двери через мгновение послышался голос миссис Паркер.

— Миледи Элоиза? Что-то случилось?

Видимо, она забеспокоилась, услышав сначала крик, а потом и громкий голос из комнаты.

— Нет! Это просто насекомое!

— Вот как. Попросите сержанта убрать его. Не может же джентльмен бояться насекомых.

Сказав это, голос миссис Паркер снова удалился. Похоже, она вернулась на кухню.

Элоиза с облегчением вздохнула и посмотрела на Райана.

— Что вам нужно?.. Если вы хотите посмеяться над жалкой женщиной, которая, как вы и сказали, пишет письма, полные фантазий, то, пожалуйста, смейтесь. Всё равно моя гордость, кажется, уже давно покинула меня.

Она говорила искренне. У неё уже не было сил смущаться.

Элоиза закрыла горящие щёки руками и опустила голову.

Ну почему именно этому мужчине достаются все её самые сокровенные тайны? Может, он дьявол, которого послали в Блиссбери, чтобы мучить её?

Она думала, что сейчас на неё обрушится презрительный смех, но вместо этого услышала вопрос:

— С каких пор вы пишете письма подполковнику Уилгрейву?

— Довольно давно. Вы ведь служили в армии, так что должны знать... Когда стало известно, что письма доходят, если указать только часть и имя, все, кому не лень, стали писать письма поддержки в армию. Как раз тогда… наверное, когда подполковник Уилгрейв был ещё лейтенантом.

— С тех пор? Когда он ещё не был так известен?

— Но его имя уже понемногу появлялось в военной газете, — от того, что он сказал, что тот не был известен, голос Элоизы стал резким, и Райан криво усмехнулся.

— Так. И с тех пор вы постоянно пишете такие письма?

— Вы всё равно не поверите, но я не с самого начала писала такие письма.

Раз уж так вышло, то что ещё скрывать, и Элоиза стала рассказывать, с каких пор и о чём она писала.

Она думала, что он посмотрит на неё с ужасом, как на сумасшедшую, но сержант Торнтон, словно ребёнок, слушающий интересную историю, с блеском в глазах внимал её словам.

— Поэтому, раз он всё равно не смотрит и не отвечает, я стала писать всё, что вздумается. Клянусь именами моих отца и матери, я не писала ему безумных вещей, вроде тех, что пишут в газетах, — не просила его жениться на мне и не вела себя так, будто я уже его жена.

Даже если бы и хотела, не смогла бы. Чувства, которые Элоиза питала к подполковнику Уилгрейву, были глубже дружбы, но легче любви.

Скорее, это было восхищение, а не первая любовь.

Если бы Элоиза жила в светском обществе Нью, то объектом её восхищения стала бы какая-нибудь леди на несколько лет старше, которую называли бы цветком общества.

И они бы называли друг друга по имени, и она бы с волнением ждала от неё приглашения и целый день выбирала бы наряд.

Но в Фелтхэме такого объекта не было. И тогда в поле зрения Элоизы попали газеты, которые её отец получал из Нью.

В мире, где шла война, всегда было много историй о битвах и солдатах, и Элоиза нашла там людей, которыми можно было восхищаться.

Им и стал подполковник Уилгрейв.

— Хотите — рассказывайте всем. Всё равно моя репутация уже и так ниже плинтуса.

Высказав ему всё то, о чём она не могла рассказать даже Абигейл, она почувствовала облегчение.

Наверное, поэтому верующие так стремятся на исповедь в церковь.

— Я не собираюсь никому рассказывать. У меня нет хобби — издеваться над людьми таким образом.

— …

При этих словах глаза Элоизы сузились.

«Издеваться? А что тогда означала та приписка в письме: „Не ваш Райан, а другой Райан“?»

В тот момент, когда Элоиза собиралась что-то сказать, снаружи послышался голос миссис Паркер.

— Миледи Элоиза! Оставайтесь на ужин!

— Что?

При слове «ужин» Элоиза вздрогнула и посмотрела на часы. Они показывали шесть.

— Боже, как время пролетело.

Дни становились всё длиннее, и она и не заметила, как прошло время.

Тем временем наверх поднялась миссис Паркер.

— Похоже, вы ещё долго будете заняты, так что я приготовила. Для сержанта я тоже приготовила, но… — сказав это, миссис Паркер с некоторым смущением посмотрела на Райана.

Недоумевая, в чём дело, Элоиза посмотрела на Райана и спросила:

— Неужели вы до сих пор толком не едите?

Не успела Элоиза договорить, как миссис Паркер, словно только этого и ждала, затараторила:

— Ох, и не говорите. Я уже устала твердить ему, чтобы поел. Нет, ну как можно так мало есть и быть таким здоровым? Я понимаю, солдаты привыкли обходиться без еды во время долгих боёв и переходов, но человеку ведь нужно есть. Принимать благословение и милость, которые Господь ниспослал на эту землю, и благодарить его за хлеб насущный…

— Я буду есть. Приготовьте и на меня.

— Да, хорошая мысль. Что?

Элоиза была здесь, и миссис Паркер, которая долго сдерживалась, уже собиралась разразиться длинной тирадой, как вдруг её глаза расширились.

— Ой, вы уверены?

Хоть она и уговаривала его поесть, но всё же забеспокоилась.

Она прекрасно знала, что у сержанта Торнтона не просто так нет аппетита.

Когда она уговорила его съесть хоть немного, он с трудом поел, но, не съев и половины, с бледным лицом выбежал на улицу.

После этого миссис Паркер больше не могла уговаривать Райана, поэтому сегодня собиралась накормить ужином только Элоизу, а для сержанта Торнтона приготовить на вечер мягкий хлеб и овсянку, сваренную на молоке.

— Кажется, сегодня я смогу.

Сказав это, Райан встал. Он впервые за долгое время почувствовал голод.