Трагедия

Они бежали. Молча. Без слов, без оглядки. Только звук шагов, хрип дыхания и сдавленное биение сердец сопровождали их по промёрзшему тракту, который вёл в сторону города.

Казалось, дорога стала длиннее. Каждая минута бега — как час. С каждой секундой — всё тяжелее дышать, всё больше жжёт в груди. Но не от усталости.

От страха.

Он нарастал незаметно, подкрадывался как дым. Сначала — просто тревога. Потом — холодный ком в животе. Потом — паника, разлитая по венам.

Мурашки ползли по коже, как мелкие иголки. Ладони сводило, будто от холода, но это был не холод. Это был ужас, затаившийся в позвоночнике, в каждом шаге. Руки и ноги начали подламываться, двигаться с трудом, как будто тело само хотело остановиться, не идти дальше.

Сердце било тревогу. Не в груди — во всём теле. Каждый удар — как глухой взрыв, отзывавшийся в висках, в пальцах, в зубах. Казалось, сердце не выдержит. Оно стучало так яростно, что грудная клетка дрожала. Пульс — бешеный, неуправляемый.

Адреналин скакал волнами, будто магическая буря внутри. Он давал силы — и тут же забирал контроль. Руки дрожали, дыхание сбивалось. Зрение то прояснялось, то темнело по краям.

Шун оступился, но не упал. Пирс резко поймал его за плечо, не сбавляя шага. Адам сжал челюсти до скрежета. Он не смотрел по сторонам — только вперёд. Только на дорогу.

Ханаби — тихая, как всегда, — бежала чуть позади, но даже её взгляд теперь был пустым. Как у человека, который чувствует приближение чего-то слишком большого, чтобы его понять.

Их не гнал страх смерти.

Их гнало предчувствие.

Что-то было впереди. Что-то, что заставило мужчину умереть у них на глазах с единственными словами — «он убил всех нас». Что-то, что и сейчас будто ощущалось кожей — как гул под землёй, как тень за спиной, которой ещё не видно, но она уже здесь.

Город был всё ближе.

И с каждым шагом они чувствовали: он их не спасёт.

Он — ловушка.

Они бежали долго. Дольше, чем хотелось. Мимо поваленных деревьев, пустых оград, следов борьбы и ожогов. Ноги наливались тяжестью, лёгкие горели, но никто не останавливался.

И вот, наконец, впереди замаячила толпа. Сначала — просто силуэты. Потом — чёткие очертания людей. Много людей. Слишком много.

Они приблизились… и остановились как вкопанные.

Это был не город.

Это был лагерь отчаяния.

Повсюду — раненые, измазанные кровью и пеплом. Кто-то лежал на носилках, кто-то на земле. Маги-целители метались, пытаясь лечить одновременно двух, троих… пятерых. Один умирал, пока другой получал заживляющее заклинание. Плач, стоны, крики. Дети без родителей. Родители без детей. Воздух был пропитан гарью, кровью и безысходностью.

— Боги… — выдохнул Шун.

Пирс быстро направился к одному из немногих, кто выглядел относительно вменяемо — мужчина лет сорока, с перебинтованным торсом, сидел у дерева, опираясь спиной о кору. Его глаза были пустыми, но он ещё держался.

Пирс присел рядом, голос был твёрдым:

— Что произошло?

Мужчина выдохнул, посмотрел на него, будто через толщу воды:

— Никогда… никогда не видел ничего подобного. Один человек… Один. Он убил всех. Стражу. Магов. Даже старосту города… а он был военным магом. Этого... этого нельзя объяснить. Это не человек. Это дьявол во плоти.

— А некроманты? — резко спросил Шун, делая шаг ближе.

Мужчина медленно повернул голову. Глаза его будто потемнели.

— А что некроманты? Они его и спустили. С цепи. Это он устроил всё, что вы видите. А сами… — он кивнул куда-то вдаль, в сторону чёрных шпилей, видневшихся над обугленными крышами. — Пошли в храм Лицертиса.

Пирс и Шун переглянулись. И в этом взгляде была тень паники.

— Вы можете вспомнить ещё что-ни...

Но прежде чем он успел закончить фразу, рядом раздался отчаянный женский голос.

— Прошу вас! — воскликнула женщина, в порванной одежде, с лицом, искажённым от боли и слёз. Она подбежала и рухнула перед Пирсом на колени, вцепившись в его руки. — Умоляю! Мой сын! Он под обломками! Его придавило плитой дома, он на центральной улице! Пожалуйста! Умоляю, спасите его!

Пирс дёрнул плечами, пытаясь сдержаться. Он говорил резко, но в голосе проскальзывало сострадание:

— Прошу, успокойтесь. Мы здесь не для этого. Мы не спасатели. Мы — проводники помощи. Потерпите.

— Он там один! Он ещё дышал, я знаю! Пожалуйста! Умоляю! Умоляю! — женщина плакала навзрыд, хватаясь за ноги, цепляясь за одежду, теряя остатки самообладания.

Пирс пытался оттолкнуть её мягко, но твёрдо. Его голос стал строже:

— Я сказал — потерпите.

Но она не слышала. Она кричала, всхлипывала, дрожала. И в этом отчаянии Ханаби вдруг подняла взгляд. Её сердце сжалось. Она оглянулась по сторонам, будто что-то почуяла.

И тут её голос прозвучал чётко и резко:

— Стойте. А где Адам?

Все замерли. Пирс поднял голову, огляделся — нет. Его не было.

Паника всколыхнулась. Пирс обернулся в сторону главной улицы и… увидел.

Адам уже бежал — прямо к разрушенным воротам города, через которые местные ещё не пускали никого обратно.

— Адам! Стой! — закричал Пирс, но голос его утонул в гуле паники и шума.

Адам не обернулся.

Он уже мчался вглубь улиц — туда, где звала беда.

Адам пересёк порог разрушенного города, вбежал сквозь полуобвалившиеся ворота и почти не сбавил темпа. Его дыхание было хриплым, сердце колотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Он вбежал в пустынные, покрытые пылью улицы и замер на мгновение, охваченный ужасом.

Город… был мёртв. Почти весь.
Следы боя были повсюду: обгоревшие стены, разбитые окна, изломанные повозки, темные пятна крови на булыжной мостовой. Кровь уже начала темнеть, впитываясь в трещины камня. Иногда попадались тела. Человеческие. Без движения. Без звука.

Адам сглотнул и побежал дальше, почти вслепую, заставляя себя не смотреть по сторонам слишком пристально. Он выбежал на главную улицу, и тут же начал оглядываться. Голова вертелась влево и вправо, взгляд судорожно скользил по каждому дому, по каждому проёму. Он пытался уловить хоть намёк… крик… движение… тень…

Прошёл мимо одного дома — пусто. Второго — обвалившаяся крыша. Третьего — дверь выбита, внутри мрак и тишина.

— Нет… нет, пожалуйста, только не поздно… — прошептал он себе под нос.

Теперь он осматривал дома внимательнее: прислушивался к сквознякам, к поскрипыванию балок, ловил любые звуки — даже дыхание.

Но всё молчало.

Надежда ускользала, как тень от заката. И вот, когда он уже почти сдался, собираясь повернуть обратно…

Он услышал плач.

Едва различимый. Где-то справа. Адам тут же рванул в ту сторону. Его сердце вздрогнуло и бешено заколотилось вновь. Он мчался вперёд, и с каждым шагом звук становился всё отчётливее. Плач — тонкий, дрожащий, как у маленького ребёнка, которого оставили одного в темноте.

Он подбежал к частично обрушившемуся дому, взобрался по завалу и заглянул внутрь.

И увидел его.

Мальчик лет семи. Он лежал под тяжёлой бетонной плитой, придавившей его ноги. Торс был свободен, но движения — почти никакого. Лицо покрыто пылью и слезами. Плечи подрагивали от всхлипов. Глаза — испуганные, заплаканные.

Адам опустился рядом, сразу же протянул руку:

— Успокойся, я здесь. Я пришёл помочь тебе.

Мальчик взглянул на него, судорожно вздохнул… и всхлипнул сквозь слёзы:

— Рыжик…

Адам не сдержал улыбки. Горькую, но искреннюю.

— Как скажешь, — произнёс он мягко. — Сейчас я помогу. Я подниму плиту, а ты попробуй вылезти, ладно?

Мальчик кивнул. Послушно. С доверием.

Адам глубоко вдохнул, встал на колени, ухватился за плиту. Пальцы вонзились в бетон, мышцы напряглись, по шее потекла струйка пота. Вены вздулись, спина изогнулась дугой. Он напрягся всем телом… но плита даже не шелохнулась.

— Хорошо… — прохрипел он. — Попробую ещё раз…

Он уже занёс руки, как вдруг мальчик шепнул с испугом:

— Рыжик… сзади…