Принятие клятвы

Сын не должен указывать на ошибки матери. Великая госпожа Ань отвела Е Чжао в сторону и стала её отчитывать, приводя в пример множество гармоничных семей из своего окружения, рассказывая от продолжения рода до необходимости наложниц, затем о добродетелях, облике, речи и рукоделии женщины и важности для главной жены быть вместительной, а также подвергла жёсткой критике её обычно неделикатное поведение, отчего Е Чжао непрерывно кивала, соглашаясь. Ся Юйцзинь, видя, как его только что с трудом подавленная добродетель и великодушие вновь поднимают голову, и что Е Чжао может превратиться в примерную жену, следующую наставлениям свекрови, заботящуюся о муже и готовящуюся взять для него семь-восемь наложниц и служанок, забеспокоился до того, что у него из глаз посыпались искры.

Не в силах больше терпеть, он на одной ноге спрыгнул с кровати, с трудом увлёк свою мать, которая, испытывая жажду, выпила уже три чашки чая, но всё ещё не могла остановиться, и, подталкивая и упрашивая, вывел её за дверь. С улыбкой хуже, чем плач, он взмолился:

«Такие мелочи не должны беспокоить вас, старушка, я позже жестоко её проучу, чтобы она поняла, что к чему».

Великая госпожа Ань, заступившись за сына, сама же была отвергнута, и, видя его поведение «женился — и забыл мать», опечалилась в душе и тут же проронила несколько слёз. Ся Юйцзинь знал, что его мать болтлива и не умеет хранить секреты, и если он объяснит правду, то меньше чем через полмесяца это станет новой смешной историей в Шанцзине, поэтому мог лишь непрерывно умолять:

«Не волнуйтесь, у меня уже есть планы насчёт госпожи Лю, просто возвращайтесь и ждите хороших новостей».

Княгиня Ань, довольно долго наблюдая со стороны, была рада, что Е Чжао помогла поднять её положение в глазах свекрови, и тоже не любила, когда свекровь навязывает женщин, поэтому тихо помогла уговорить:

«Матушка, раз Юйцзинь так гарантирует, давайте сначала вернёмся. Кого любить, кого вводить в дом — в конце концов, это личное дело Юйцзиня. Госпожа Лю — родная двоюродная сестра генерала, какой бы ревнивой та ни была, она не сможет просто так её обидеть. Если Юйцзинь и она полюбят друг друга и совершат дело, генералу, кроме как смириться, ничего не останется».

Великая госпожа Ань подумала, что это верно, и отправилась обратно, но перед отъездом снова напомнила сыну:

«Если та тигрица будет злиться, возвращайся в княжеский дворец пожить на несколько дней».

«Хорошо, хорошо, матушка, всё, что вы скажете, будет хорошо». Ся Юйцзинь, словно молясь богам, проводил мать и невестку за вторые ворота, обернулся и увидел, что Е Чжао, подперев подбородок, сосредоточенно размышляет над наставлениями свекрови, изучая дух добродетели. Вне себя от ярости, он чуть не взбеленился, желая вскрыть её череп и посмотреть, чем там набита голова — гнилым тофу? — ударил по столу и закричал: «Иди сюда! На войне ты так сильна, а дома даже женской роли выполнить не можешь! Тебе явно не хватает воспитания!»

Е Чжао, немного помедлив, подошла получать воспитание. Ся Юйцзинь, сравнив их почти одинаковый рост, почувствовал, что ему не хватает авторитета, и снова приказал:

«Садись!»

Е Чжао ещё немного помедлила, затем медленно села. Ся Юйцзинь знал, что у неё совершенно нет понятия о супружеской жизни и не хватает воспитания в чувствах, наконец сдержал гнев, перевёл дух, привёл в порядок мысли, ткнул её в голову и с яростью стал воспитывать:

«Во всём Шанцзине разве есть правило, что если мужчина в доме не задумывается о наложницах, жена сама спешит подсовывать ему женщин? Ты вообще в курсе, как пишется иероглиф "ревность"?»

«Знаю», — Е Чжао поспешила исправить отношение и серьёзно ответила тоном доклада о военной обстановке: — «В дворце Великая Вдовствующая императрица говорила, чтобы я была добродетельнее, сдерживала характер и не ревновала к наложницам».

Ся Юйцзинь, стуча по столу, снова спросил:

«Разве есть такая добродетель, как у тебя? Ты что, совсем не ставишь в грош меня, мужчину? Или в душе ты любишь женщин и планируешь до смерти довести меня, а затем с кузиной улететь, как пара уточек-мандаринок?»

«Нет, мне не интересно быть "зайкой", это касается репутации», — Е Чжао поспешила объяснить: — «Я просто боюсь, что Сиинь не выйдет за хорошего человека, и хочу, чтобы под крылом резиденции князя Наньпин она прожила жизнь в роскоши, без забот и печалей».

Ся Юйцзинь полон неверия. Вспомнилось, как когда-то, когда он только выздоровел и слухи о его бесчинствах ещё не распространились, вокруг него была толпа, двоюродных сестёр, и немало тех, кто хотел стать княгиней, но он же не безобразничал!

Поскольку Е Чжао наотрез отрицала, а у него не было способностей пытать великого генерала, он мог лишь временно отложить этот вопрос и продолжить воспитание:

«Что за дурацкая идея? Даже если содержать её всю жизнь, разве у тебя есть что нужно? Не боишься её тоски в женских покоях?»

«Нет, я никогда не тосковала в покоях», — Е Чжао честно покачала головой, затем подумала и спросила в ответ: — «А ты разве не поднимался к домашним наложницам? Они, кажется, тоже не тосковали?»

Ся Юйцзинь чуть не подавился этим проклятым ответом. Вспомнив тех трёх предательниц, в его сердце вспыхнул новый огонь, и он закричал:

«Не упоминай этих мерзавок! Подожди, когда у меня будет время, я всех их вышвырну!»

Е Чжао нахмурилась:

«Ты действительно готов их выгнать?»

Госпожу Ян в двенадцать лет родители продали в дом, Мэйнян родилась в семье слуг, Сюаньэр была купленной снаружи вышивальщицей. Все трое осторожно служили ему, когда он был при смерти. Великая госпожа Ань, жалея любимого сына, объявила, что если с Ся Юйцзинем что-то случится, они отправятся в храм при доме, к древним буддам при лампадах, и до конца жизни будут вдовами. Когда Ся Юйцзинь выздоровел, великая госпожа Ань, используя примеры смерти недобропорядочных наложниц в других семьях, предупредила их, чтобы не высовывались и не соблазняли Ся Юйцзиня на излишества, вредящие здоровью. Поэтому все они были честными и скромными, хоть и с мелкими недостатками, но не совершали больших ошибок. К тому же, наложницы подобны игрушкам, и если их выгнать, неизвестно, что с ними станет. Ся Юйцзинь, помня старую привязанность, всё же не мог так жестоко поступить, и даже если в душе было некоторое недовольство, он содержал их в доме.

Е Чжао, видя его колебания, осторожно спросила:

«Ты, что, любишь новое и забываешь старое, хочешь сменить на новых? Великая Вдовствующая императрица говорила, что в этом году среди девушек, поступающих во дворец, хочет подарить тебе двух».

Ся Юйцзиню ещё не было двадцати трёх лет, под влиянием общественных нравов он был немного ветреным, но не до степени развратника, не разбирающего, что к чему. К тому же, его семья была знатной, и даже наложницы должны были быть от четырнадцати до восемнадцати лет, моложе его. Но девушки этого возраста в основном ещё наивны, не слишком умны, и если редко встречают такого красивого, талантливого, искусного в боях, высокопоставленного, богатого, щедрого, нежного, заботливого и снисходительного типа, то, распускаясь весной в душе, какая им разница, мужчина это или женщина? Даже если бы это был демон, возможно, они бы всё равно побежали за ним. Если поселить их в заднем дворе, что, если они тоже попадут под чары жены?

Ся Юйцзинь, вспомнив Лю Сиинь, внешне хрупкую и милую, но внутри безумную и решительную, невольно вздрогнул, почувствовав неладное, и замотал головой. Боясь невезения, что попадётся ещё более жестокая и умеющая притворяться злодейка, которая после вхождения в дом будет всеми способами изводить его до смерти, а затем соблазнит его любящую красавиц жену. Это касалось жизни и смерти, он поспешно велел Е Чжао:

«Иди и скажи Великой Вдовствующей, что моё здоровье не позволяет, я не выдерживаю нагрузок, и к тому же хочу сосредоточиться на учёбе, не отвлекаться на красоту, так что пусть не дарит. Если хочет одарить красавицами, пусть лучше подарит мне свиток "Знатные дамы с цветами в волосах". А поверит ли Великая Вдовствующая — как будет, так будет».

Е Чжао с некоторым сомнением:

«Ты правда не хочешь наложниц?»

Ся Юйцзинь выпрямился и крикнул:

«Не хочу!»

Е Чжао:

«Но великая госпожа сказала, что в других семьях...»

Ся Юйцзинь в гневе:

«Старушка заговаривается, она говорит своё, а ты, как я, в одно ухо входит, в другое выходит, внешне подчиняйся, а внутри противись, и ублажай её, разве не так?»

Большинство мужчин, которых знала Е Чжао, были теми, кто, едят из чаши, заглядывает в котел. До и после замужества все ей твердили, чтобы она не ревновала по пустякам, не рубила мечом соблазнительниц, была великодушнее, щедрее, проявляла достоинство главной жены — это было единственное, что она, ни к чему не способная в женских рукоделиях и домашних делах, могла сделать, чтобы угодить мужу. К тому же, она была по натуре великодушна, привыкла к широким просторам и высоко летающим орлам, считала ревность мелким поведением женщин в глубинах покоев и вообще не желала в это вникать. После успешного примирения с Ся Юйцзинем она была вполне довольна.

Теперь же эти слова Ся Юйцзиня, отличные от других мужчин, нарушающие правила, слегка озадачили её. Она почувствовала пустоту в душе, словно готовилась напасть на вражеский лагерь, а обнаружила, что люди ушли, палатки пусты, осталось лишь несколько разбитых котлов, и срочно нужно был изменить психологию и тактику.

Ся Юйцзинь всё ещё без умолку воспитывал жену, от порядка следования трём покорностям и четырём добродетелям до необходимости существования неба и земли, инь и ян, а затем о том, что кузину легко изменить снаружи, но трудно внутри, тоже выпил три чашки чаю, чтобы смочить горло, и несколько раз сильно кашлянул. Е Чжао наконец медленно заговорила, её глубокие глаза в тёмной комнате были мрачны, как вода в пруду, и она глухо спросила:

«Мы оба прямые люди, не будем играть в стеснительность, поговорим напрямую: что мне сделать, чтобы ты был доволен?»

Действительно разводиться с женой на том основании, что она недостаточно ревнива, — это просто смехотворно. Ся Юйцзинь, видя её прямолинейность, тоже не стал скрывать:

«Лю Сиинь ни в коем случае не должна войти в дом! Или она, или я!» Он замолчал, почувствовав, что по лицу Е Чжао нельзя понять, злится она или радуется, и в душе стало немного не по себе. Он и чувствовал, что говорит слишком резко, и боялся, что у неё ещё могут быть другие мысли. Тогда, собравшись с духом, он смягчился: «Прошлое есть прошлое, я не буду с тобой сводить счёты, прежние наложницы тоже ладно, пусть остаются. Но теперь поклянись небом: раз я не беру наложниц, ты тоже не смей брать!»

Е Чжао долго смотрела на него в оцепенении, затем напомнила:

«В таком случае рядом с тобой останусь только я, грубая женщина».

Ся Юйцзинь тоже почувствовал, что формулировка неверная, и хотел изменить её. Но, подумав, в конце концов Е Чжао никогда не ограничивала его забавы на стороне, и даже если дома не будет наложниц, он всё равно сможет ходить трогать за ручки красивых певичек. Те девушки понимающие, знают, что платящий — хозяин, и никогда открыто не влюбятся в его жену, чтобы досаждать ему.

Взвесив выгоды и потери, он счёл это выгодным и немедленно решил:

«Идёт!»

«И ты будешь доволен?» — Е Чжао медленно протянула руку, словно желая коснуться его растрёпанных волос у виска, но в трёх вершках остановилась, будто решив что-то важное, резко отдернула руку и лишь спустя долгое время твёрдо заявила:

— «Хорошо, клянусь». Затем она опустила глаза, широко шагнула и без колебаний развернулась и ушла.

«Разве какая женщина не будет счастлива до смерти, если муж не берёт наложниц? А она ещё и показывает характер!»

Ся Юйцзинь был взбешён этой неблагодарной., стоявшие на страже снаружи, тихо доложили:

«Кажется, госпожа Лю приготовила вам ласточкины гнёзда. Она гостья, неудобно выгонять, не пускать в дом?»

«Уходим!» — Ся Юйцзинь, видя, что жена не охраняет, мать не сопровождает, был в самый свободный момент. Он немедленно решил, взял костыль, опёрся на слугу и поскакал к выходу, с ухмылкой сказав:

— «Вывихнутая нога — разве это дело? Пойдём со мной пить чай и слушать песенки! Не останемся здесь терпеть обиды».

Моросящий дождь прекратился, солнечные лучи пробивались сквозь щели в тучах, тепло ложась на крыши домов у реки Циньхэ, и коту было очень уютно. Ся Юйцзинь, скромно сидя в маленьком паланкине, напевая песенку и глядя на пейзаж за окном, неспешно добрался до окрестностей расписной лодки. Увидев в конюшне «Обители последнего облака» злобного на вид чёрного коня с белым носом, который фыркал и задирал соседнюю кобылу, он вдруг громко крикнул:

«Стой!»

Вещь похожа на своего хозяина.

Это была лошадь Цю Лаоху, которая, как и её хозяин, действовала как тиран и никогда не скрывала своей сути. Ся Юйцзинь, осенила догадка, велел остановить паланкин поблизости, зашёл в «Обитель последнего облака», чтобы выпить с ним и заодно кое о чём расспросить.

В «Обители последнего облака» Цю Лаоху уже напоил Ху Цина до положения риз, непрерывно хлопал его по плечу и уговаривал:

«Столько лет мы братья! Сжалься же, женись на моих двух дочерях! Пока они не выйдут замуж, я и сам не могу взять старую подругу».

«Нехорошо, нехорошо», — Ху Цин, распластавшись на столе, хотя и шатался, в сознании оставалась толика ясности, и он не позволил коварному плану брата осуществиться. Неразборчиво бормотал: — «Зачем дочерям выходить замуж, чтобы ты мог жениться снова?»

Цю Лаоху тряс его:

«С древних времён мачехи чаще всего жестоки, разве мои дочки могут терпеть обиды?»

Ху Цин, ударив по столу, гневно спросил:

«Выходит, я тот, кто может терпеть обиды?»

Цю Лаоху, хлопая себя по груди:

«Я гарантирую, что они тебя не побьют!»

Ху Цин:

«Не хочу, не хочу, иди к новым цзиньши».

Цю Лаоху с горьким лицом:

«Переговорил с семнадцатью-восемнадцатью — ничего не вышло, свахи, увидев меня, разворачиваются и уходят. Я, старик, каждый день вижу цзиньши, входящих и выходящих с улицы Вэньхуа, и, чёрт возьми, хочу вернуться к прежнему ремеслу: связать двух с красивыми лицами и прямо отправить в брачные покои, чтобы совершить дело, пока не поседели мои волосы от беспокойства».

Ся Юйцзинь чуть не рассмеялся, но, увидев Ху Цина, который любил создавать проблемы, не захотел иметь с ним дело в плохом настроении и украдкой развернулся, чтобы уйти. Ху Цин, как мёртвый, тяжело лежал на столе, а у Цю Лаоху был острый глаз, и, увидев белое, как яшма, личико Ся Юйцзиня, в панике хватаясь за соломинку, бросился вперёд, потащил его к столу и, таща, заискивал:

«Князь, в конце концов, вы же муж нашего генерала, помогите! Воспользуйтесь властью княжеской резиденции, чтобы прижать парочку, найдите двух учёных с хорошим характером и толстой кожей, чтобы выдерживали побои. Лучше всего цзиньши, подойдут и цзюйжэны, сойдут и сюцаи. Лишь бы они женились на моих двух дочерях, я даже приданое дам!»

Ся Юйцзинь, вспомнив тех двух телохранительниц, которые смотрели на него с пренебрежением, замотал головой:

«Моя жена ещё как-то рассуждает, а твои дочери — нет, не губи государственные таланты».

Цю Лаоху с подобострастной ухмылкой:

«Разве это губить? Тогда в доме будут и гражданские, управляющие страной, и военные, защищающие границы, — это же небесная пара!»

Ся Юйцзинь подумал и, используя ситуацию, осторожно спросил:

«В конце концов, они так преданы генералу и так долго следовали за ней, пусть выйдут за генерала».

«Князь, вы меня понимаете!» — Цю Лаоху изо всех сил хлопнул по столу, раздался оглушительный звук, все чуть не подпрыгнули, затем он с плачущим лицом сказал: — «Когда-то я отправил их служить генералу, именно потому что думал: у генерала хороший характер, красивая внешность, он ценит чувства и долг, к тому же хорошо дерется, может справиться с моими дочерьми. Если бы они вышли за него, это было бы благословением предков. Не думал, что генерал — женщина! Она вообще не может жениться, моё сердце готового тестя разбито!» — Он своими большими грубыми руками, словно Си Ши, держащая сердце, непрерывно тер свою грудь, более мускулистую, чем у медведя, и сцена была ужасной.

Ся Юйцзинь, не меняясь в лице, отвёл взгляд и с усмешкой спросил:

«Разве на женщинах нельзя жениться? Думаю, немало женщин хотели бы выйти за вашего генерала?»

Выражение лица Цю Лаоху стало ещё более несчастным:

«Но генерал не женится на женщинах».

Ся Юйцзинь, видя, что тот медленно соображает и не может рассказать то, что он хотел узнать, слегка намекнул:

«Откуда ты знаешь, что Е Чжао не нравятся женщины? Боюсь, твои дочери недостаточно очаровательны и трогательны».

Цю Лаоху почесал затылок, не понимая:

«Князь, что за глупости вы говорите, разве генерал может любить женщин? Она разве что посмотрит на красавиц, но никогда не обнимает женщин. Раньше, когда она водила нас в публичные дома, тонкие в талии и пышные в бёдрах красавицы, полные нежности, сами выкупали себя и бросались в объятия, желая стать наложницами, но она так жёстко отказывала, что нам самим было жалко первую куртизанку. Наедине мы предполагали, что она, называя это воздержанием и самосовершенствованием, возможно, скрывает трудности. Теперь правда раскрылась, действительно были большие трудности сокрытия — в постели она не сравнится со мной, настоящим мужчиной! Ха-ха-ха!»

Ся Юйцзинь с изумлением спросил:

«Какая первая куртизанка?» Принцесса Дунся, влюблённая кузина, красивая куртизанка... у его жены было слишком много женских связей и любовных историй!

Цю Лаоху, подумав, наконец сказал:

«Кажется, это было несколько лет назад. Та первая куртизанка была прекрасна, как цветок, её чуть не забрали цзиньцы, но, к счастью, её спасли, и она в тайне влюбилась, поклялась не выходить замуж ни за кого другого. Долго докучала, в конце не выдержала, с горечью ушла в монастырь. Жаль её хрупкую фигуру и большую грудь».

Ся Юйцзинь всё ещё не верил и тихо пробормотал:

«Если не любит других женщин, значит, любит только кузину».

Цю Лаоху вдруг всё понял, приблизился и тихо спросил:

«Неужели князь хочет, чтобы генерал соблазнила для вас несколько красавиц в наложницы? Умно! Умно!»

Ся Юйцзинь обрызгал весь стол вином. Ху Цин, облитый вином, наконец проснулся. Он поднял голову, с пьяными глазами спросил:

«Какая кузина?» Чуть погодя, сообразив: «Сиинь и правда хорошая девушка, жаль, жаль».

Ся Юйцзинь знал, что тот с ним не ладит и при возможности язвит, поэтому решил опередить его, приблизился и тихо сказал ему на ухо:

«КЛЯТВЫ И ОБЕТЫ. Да, хороша, жаль, что я заставил Е Чжао лично её отправить».

«Ты заставил её лично отправить? Отправить?» — Ху Цин с недоверием несколько раз повторил: — «Генерал согласилась?»

Ся Юйцзинь фыркнул:

«Согласилась или нет, но должна была согласиться».

Ху Цин покачал головой:

«Генерал действительно несчастна!»

«Чёрт!» — Ся Юйцзинь от злости скривил нос и, указывая на свои забинтованные руки и ноги, поспешил сказать: — «Сначала пожалей меня!»

Ху Цин сделал вид, что не слышит, и продолжал:

«С такой привязанностью и решительностью госпожи Лю, если генерал её отправит, ей определённо будет стыдно встретиться снова, действительно жаль».

Ся Юйцзинь обнаружил, что тот знает внутреннюю историю и так долго скрывал от него, и недовольно сказал:

«Какой бы несчастной она ни была, это всего лишь кузина. Даже если сердце принадлежит другому, к сожалению, судьба сыграла злую шутю: Е Чжао — женщина, и она тоже женщина, они не могут быть вместе. Хотя Е Чжао сначала пошутила и ввела кузину в заблуждение, но месть за убийство родителей цзиньцами важнее небес. Е Чжао на передовой против цзиньцев доблестно сражалась и отомстила за неё, сколько бы обид ни было, этого должно быть достаточно? Тем более Цю Лаоху сказал, что Е Чжао любит смотреть на красавиц, но не любит обнимать женщин, так что её привязанность бесполезна. Вместо того чтобы настаивать на невозможном, лучше молиться, чтобы в следующей жизни она родилась мужчиной и начать заново. В этой жизни не за что цепляться, если не получается прояснить, лучше не видеться».

Ху Цин поднял голову, уставился на него и спросил:

«Смею спросить, включая двоюродных, сколько у князя братьев и сестёр?»

С момента основания Великой Цинь прошло более ста лет, императорский клан многочислен, плюс вышедшие замуж женщины и так далее, у Ся Юйцзиня были десятки двоюродных сестёр, которых он мог назвать по имени, а безымянных было ещё больше. Он долго считал на пальцах, но не смог ответить, и с нахмуренным лицом спросил:

«Зачем тебе наша родословная?»

Ху Цин снова спросил:

«А у генерала сколько братьев и сестёр?»

Ся Юйзинь надолго задумался, но не смог ответить.

Ху Цин ответил:

«Из выросших с ней в Мобэй братьев и сестёр не умерла и не сошла с ума только госпожа Лю».

Родилась в Мобэй, выросла в Мобэй. Во время резни в Мобэй погибло более восьмидесяти процентов населения, городские стены были разрушены, и даже после восстановления они уже не были такими, как в памяти. Родственники, росшие с ней, почти все погибли, прадед впал в слабоумие, невестка вышла замуж всего два-три года назад, племянник родился вскоре после падения города, и, кроме рассказов матери, у неё не было о нём впечатлений. Родственницей, которая делила с ней прекрасные воспоминания в Мобэй и пережила с ней самые трудные времена, была Лю Сиинь.

Ху Цин снова спросил в ответ:

«Всего лишь кузина? Это у тебя кузенов слишком много! Ты получаешь слишком легко, а то, что она может удержать в руках, уже слишком мало! Людей, готовых заботиться о ней, тоже слишком мало!»

Тот, кто не боится боли, не значит, что не чувствует боли. Тот, кто не боится одиночества, не значит, что не чувствует одиночества. Тот, кто может принять потерю, не значит, что не боится потери. Тот, кто не умеет плакать, не значит, что не чувствует боли.

Она слишком сильна, и все забыли, что она девушка, которая в восемнадцать лет потеряла всех родных, взвалила на себя тяжёлое бремя и отправилась в поход на верную смерть. Она слишком могущественна, и все считают её богом войны, храбрым и бесстрашным, без слабостей. Она слишком зрела, слишком упорна, взвалила на плечи всю ответственность...

Цю Лаоху, глядя на спорящих, с чувством сказал:

«В начале войны, ночью у костра, все собирались и говорили от души. Лю Асань спросил, что каждый сделает после войны, если небеса позволят ему выжить. Кто-то сказал, что вернётся жениться, кто-то — что будет учиться, кто-то — что купит землю и станет помещиком, кто-то — что обнимет сына, кто-то — что будет путешествовать по горам и водам, наслаждаясь жизнью. Только генерал... генерал сказал...»

Ху Цин спокойно добавил:

«Если небеса оставят её в живых, то только для того, чтобы искупать вину всю жизнь».

Тело Ся Юйцзиня качнулось, бокал в руке наклонился в воздухе и мягко упал, красное вино пролилось на землю. Все причинённые раны не исчезнут со временем. Исправившийся гуляка дороже золота. Ошибаться легко, искупать вину трудно, счастье слишком роскошно. Прилагать все усилия. За ошибки, совершённые за восемнадцать лет, она будет расплачиваться всю жизнь.