Неловкие события прошлого

— Храброму мужу не к лицу вспоминать позор прошлых лет!

Скверные поступки, совершенные Е Чжао, были просто... фу-фу, вызывали гнев богов и людей! Пьяные драки на улице, в которых она отрезала кому-то ухо, в пьяном виде ломала кости, из личной вражды ночью ломала людям ноги, отрубала руки, доводила людей до смерти... Если бы она не исправилась, не продемонстрировала примерное поведение и не искупила вину службой, многие жители Мо Бэй охотно поволокли бы этого злодея на казнь.

Ху Цин проявил понимание:

"Ох, какой ты была раньше, как человек, которому ты ломала кости и разбивала нос, я прекрасно знаю. Не надо притворяться! Что именно ты сделала плохого своей кузине Си Инь? Расскажи-ка".

— На самом деле, это ничего особенного... — Глаза Е Чжао, которая обычно была невозмутима, начали слегка отклоняться влево, избегая прямого взгляда Ху Цина.

Ху Цин, поглаживая подбородок, полуприкрыл глаза и долго её осматривал, а потом вздохнул:

"Это женщина, которую ты хочешь отдать мне в жены. Я должен узнать о ней побольше, не так ли? Мы же друзья, которые говорят по душам. Раз это 'ничего особенного', твоя уклончивость выглядит так, будто у тебя нечиста совесть. Даже если скроешь сейчас, разве сможешь скрывать всю жизнь? Достаточно немного покопаться, и всё выяснится."

Е Чжао знала о его способностях к сбору информации и понимала, что если он начнет расследование, то скрыть не удастся. Ей пришлось начать невнятно говорить:

"В том деле определенно виновата моя безголовость, это не имеет к ней никакого отношения, и это было сделано, когда мы были маленькими. Ты ни в коем случае не должен из-за этого плохо о ней подумать."

Ху Цин спросил:

"Это связано с её репутацией? Кажется, я слышал об этом пару слов."

Е Чжао тяжело кивнула. Ху Цин:

"Ты испортила её репутацию?"

Е Чжао тяжело кивнула. Ху Цин с любопытством придвинул стул поближе, медленно сел и отпил глоток крепкого чая, чтобы протрезветь:

"Продолжай."

Е Чжао, посмотрев на этого идеального кандидата в мужья для кузины, набралась духу и наконец начала:

"Си Инь одержима танцевальным искусством и очень талантлива."

Веко Ху Цина дернулось. Он отпил еще чаю и начал что-то понимать. Хотя нравы в Великой Цинь были свободными, для женщин всё же существовали табу. Актеры, танцоры и музыканты относились к низшим слоям общества (к "подлому" сословию): они были либо домашними певицами-наложницами, либо девушками, продававшими себя в борделях. Они считались всего лишь игрушками, и, как бы высоко их ни ценили сановники и знать, это не меняло их унизительного положения. Поэтому в приличных семьях избегали приобщать детей к "бордельным" искусствам. Из всех распространенных музыкальных инструментов только цинь и сяо (флейта) почитались образованными людьми как "музыка благородного мужа" и использовались для самосовершенствования. Даже пипа (китайская лютня) считалась немного легкомысленной, поскольку пришла из-за границы, и чаще всего на ней играли в борделях и на рыночных площадях. Что касается танцев — искусства, демонстрирующего тело, — им обучались только женщины, продававшие себя. Семья Лю принадлежала к военному сословию. Хотя отец Лю Си Инь был из боковой ветви, он тоже был мелким чиновником. Если бы стало известно, что она любит танцевать, это было бы позором. Если бы за ней закрепилась репутация легкомысленной, это не только испортило бы её шансы на хороший брак, но и бросило бы тень на воспитание её сестер.

Е Чжао была негодяем, который был готов опозориться, потерять репутацию и пожертвовать репутацией своих сестер, лишь бы не уступать. Вот почему семья Е изо всех сил скрывала её женскую сущность, опасаясь, что она опозорит остальных дочерей. Они планировали, что когда она вырастет, то отправится странствовать, назвавшись даосом или монахом, и останется одинокой на всю жизнь. То, что Император позже даровал ей брак с простаком Ся Юйцзинем, было неожиданным подарком, и старейшины семьи Е чуть ли не смеялись, проснувшись в своих могилах.

Лю Си Инь не имела высокого происхождения, чтобы быть пожалованной в жены указом, и могла рассчитывать только на добродетель, внешность, речь и умения, чтобы найти хорошего мужа. Поэтому она ни в коем случае не могла оступиться. Но когда в шесть лет Е Чжао тайно взяла её с собой на прогулку, она увидела выступление танцовщицы госпожи Гунсунь и словно сошла с ума, влюбившись в танцы. Струящиеся рукава, казалось, могли обнять яркую луну в небе, а развевающиеся юбки — скользить по бескрайней глади волн. Меч в руках танцовщицы был словно живой дракон, парящий между небом и морем. Это заставило маленькую Си Инь почувствовать, будто она попала в другой мир, прекрасный, словно сон. За этим последовали "Танец скользящих волн", "Танец с круглым веером", "Танец радужных одежд". Танцовщицы были подобны небесным девам, и каждый их жест источал непередаваемую красоту. Маленькая Си Инь зачарованно смотрела и тайком повторяла движения в своих рукавах. Вернувшись домой, она запиралась в комнате и тихо практиковалась в одиночестве. Она танцевала перед водой, перед зеркалом, усердно исполняя танец, которому никто и никогда не будет аплодировать. Танец — это воплощение небес и земли: красота и трогательность крика иволги, павлина, распускающего хвост, ивы, склоняющейся под ветром, ряби на воде и падающих красных листьев — всё это выражается в движениях и ритме тела. Семилетняя Лю Си Инь уже могла это понять. Она обладала невероятным талантом и была очень усердна. Без наставника, полагаясь только на наблюдение, она упорно училась и, объединяя увиденное, создавала танец, который, хоть и был немного незрелым, вызывал восхищение своей искренней красотой и неповторимым стилем.

Е Чжао вздохнула:

"Мне тогда было тринадцать, и я была совершенно беззаконной. Так совпало, что отец Си Инь был главой уезда Цзиньян, недалеко от Юнгуань, и она время от времени жила в моём доме. Я видела, что она легко стеснялась и плакала, но была милой и хорошенькой, поэтому я часто над ней подшучивала, например, пугая её полозом. Но у нее был очень хороший нрав, она редко злилась, и наши отношения постепенно улучшились. Однажды я увидела, как она тайком танцует в комнате, и была поражена. Я похвалила ее, и она обрадовалась. Но потом она с грустью спросила, почему женщинам из простых семей не позволено танцевать, и почему, сколько бы она ни старалась, никто этого не увидит. Эти слова тронули меня до глубины души, и я, ударив себя в грудь, пообещала найти ей зрителей, которые будут держать язык за зубами. Она не хотела, но я настояла."

— Ты действительно безрассудна! — Ху Цин приложил руку ко лбу. — В то время твои друзья были кучей негодяев, которые только и знали, что пить, есть, заниматься грабежами и подлизываться к тебе, не так ли? Эта идея была просто безумной!

Е Чжао подавленно сказала:

"Я тогда действительно была безмозглой. А Си Инь была маленькой. Мы обе вели себя глупо и необдуманно. Не буду рассказывать, как я с помощью цингуна вынесла её из двора и отвезла за город, чтобы она танцевала на пикнике... В общем, какой-то болтун напился и проболтался. Несмотря на то, что я выбила ему пять зубов, об этом узнали старейшины обеих семей, Е и Лю. Отец Си Инь жестоко избил её палкой, так что она пролежала в постели полмесяца, а потом её заставили переписывать сутры перед Буддой и продержали под домашним арестом полгода."

Ху Цин спросил:

"А ты, главный виновник?"

Е Чжао:

"Отец приказал мне встать на колени для наказания, а я перелезла через стену и сбежала."

Ху Цин воскликнул:

"Какое бесстыдство!"

Е Чжао возмутилась:

"Если бы он взял водяной или обычный бамбуковый шест, я бы послушно встала на колени, чтобы он выпустил пар. Но он несся с огромным мечом 'Голова Дьявола'! Только дурак не убежал бы!"

Ху Цин долго молчал, глядя на её испуганное лицо, и снова спросил:

"Что потом? Она на тебя обиделась?"

Е Чжао покачала головой:

"Не знаю. Я шлялась где-то больше двух месяцев и вернулась только, когда отец уехал. Домашние запретили мне видеться с кузиной Си Инь. Я иногда пробиралась к ней, чтобы поиграть, но больше мы никуда вместе не ходили. Она из тех, кто держит всё в себе. Даже если она злилась, этого было не видно. Как бы сильно она ни сердилась, она всё равно называла меня 'старший кузен, старший кузен'."

Ху Цин подумал и спросил:

"И это всё? Больше ничего не было?"

Е Чжао почесала в затылке:

"Это был единственный раз, когда я заставила её пострадать. Должно быть, больше ничего серьезного не было, верно? Она столько лет об этом не вспоминала, неужели у нее такой мелочный характер? Она, должно быть, отпустила ситуацию. Иначе, стала бы она посылать мне теплые вещи во время моей службы в армии? Там было несколько слоев толстого материала, мех лисы, сшито очень прочно и тепло."

Ху Цин размышлял, видимо, всё поняв, и собирался что-то сказать. Е Чжао беспечно добавила:

"Только ты один любишь перемывать кости старым обидам."

Ху Цин проглотил готовые слова и с улыбкой сказал:

"Ты права. Больше всего я люблю вспоминать, как ты меня обижала."

Е Чжао решительно заявила:

"Мужчина не должен быть мелочным, нужно быть великодушным!"

Ху Цин вздрогнул, но его глаза быстро сощурились в улыбке. Он мягко опустил голову и сказал:

"Генерал права. Жаль, что у Лиса характер мелочный."

"Разве можно упустить такой шанс, чтобы насолить этим двум негодяям, Е Чжао и Ся Юйцзиню? Как жаль было бы упустить! Боюсь, что такой забавной истории я больше не увижу. Я буду продолжать проявлять свою 'мелочность': подтащу стульчик, погрызу семечек, выпью ароматного чая и буду с удовольствием наблюдать за переполохом в семье принца-консорта Наньпин. А потом найду какой-нибудь удобный момент, чтобы подлить масла в огонь."