Дева-рыцарь

28 июня, 1:21

«Дабы заново постичь себя, я принимаю решение отринуть мир и ступить на путь странствий. Прошу не искать меня».

Чиркнув эту записку и оставив её в кабинете директора, глава дерзкого стартапа «Клан Белая Эспада» — Кенмоти Микото, она же Ливия, дева-рыцарь из иного мира, — решила податься в бродяги.

«Отринуть мир» — означало отказаться от мирской суеты и уйти в монахи. В прежнем мире Ливии буддизм давно угас, так что с религией ей прежде сталкиваться не доводилось. Здесь же она одно время поддерживала плотные связи с кланом Бланшиль, над которым стояла организация «Золотая Ветвь». Пусть название и звучало на буддийский лад, на деле к буддизму та не имела никакого отношения. Возможно, когда-нибудь позже Ливия и впрямь прибьётся к какому-нибудь храму да пострижётся в монахини, но пока вдаваться в детали она не намерена. Главное сейчас — бежать от мирской суеты и перетряхнуть себя, погрязшую в страстях, дабы начать жизнь с чистого листа.

(Кстати говоря, князь Уэсуги Кэнсин в юности ведь тоже внезапно бросил всё и ушёл от мира.)

При этом имени мысли Ливии на мгновение замерли.

Уэсуги Кэнсин. В этом мире он чтился как сильнейший полководец эпохи Воюющих царств, не познавший ни единого поражения. Но и в её родном мире слава Кэнсина гремела не меньше, а имя его пережило века. Правда, здесь история сложилась иначе: император-основатель Офимской империи, «Великий дьявол» Ода Нобунага, подмял под себя всех врагов благодаря магической силе. Почти все прославленные воители, доставившие Нобунаге немало хлопот в оригинальной истории, здесь либо преждевременно сошли с арены, либо склонили головы, не блеснув особыми заслугами. Уэсуги Кэнсин стал единственным исключением: явив чудеса воинской доблести и тактики, достойные одержимости божеством, он сдерживал натиск обладавшего подавляющей огневой мощью Нобунаги до самой своей смерти.

Кэнсин служил кумиром для Ливии — гениального бойца, вечно испытывавшей трудности с магией. Когда-то, выбирая музыкальный инструмент для души, она остановилась на биве именно потому, что сам Кэнсин слыл её виртуозным мастером. История о том, как в молодые годы, измученный дрязгами собственных вассалов, Кэнсин вдруг бросил всё и ушёл в храм, передавалась и в мире Ливии. Более того, поговаривали, что он до конца своих дней строго соблюдал обет безбрачия, никогда не оскверняя себя похотью.

(Ни разу в жизни не познать женской ласки... Какая же возвышенная, чистая душа...)

А что же она сама? Стыд и срам. Плыла на поводу у желаний и переспала с неисчислимым — и это не красное словцо, а чистая правда — множеством женщин. Мало того, осмелилась посягнуть на великого ангела, наставницу Айсаки Бранду, учинив едва ли не насилие, и до слёз перепугала бедняжку.

Правда, именно из-за того, что Кэнсин не оставил родного потомства, после его смерти в доме Уэсуги разразилась жестокая грызня за наследство, что в итоге и привело род к упадку, — вот здесь таилась проблема.

Как бы там ни было, именно раскаяние в собственной похотливости толкнуло Ливию к решению отринуть мир. И вполне естественно, что начать она решила с подражания Уэсуги Кэнсину, прославленному своей безбрачной чистотой.

Сперва Ливия хотела отправиться в путь глубокой ночью, но пожалела будить любимого коня Арасимару — отложила выход до рассвета. Написав тушью записку для руководства компании, она рухнула в неразобранную постель. То ли душевная усталость дала о себе знать, то ли ещё что, но вскоре её накрыло мощной волной дремоты. Очнулась она уже в половине седьмого утра.

Прямо в пижаме Ливия вышла из директорского кабинета и спустилась на лифте. Из вещей при ней — только кошелёк да бива в футляре. Вчера она с треском продулась в азартные игры, так что кошелёк зиял пустотой. Не взяла даже мобильник. Конечно, без телефона не оплатить покупки через приложение и карты не глянуть — сплошное неудобство, зато и выследить её по GPS, как наверняка попытались бы Минаками Ноа или Согабэ Рё с подручными, станет невозможно.

Биву же она решила прихватить не только в дань уважения Кэнсину, но и в подражание бива-хоси — слепым монахам, что бродили в древности по японским дорогам, перебирая струны и распевая воинские сказания. Для той, что ступила на путь отрешения, — чем не символ?

Игра на инструменте и душу утешит, а случится нужда — можно и впрямь, подобно тем самым бива-хоси, выступить на улице да собрать мелочь на пропитание.

В столь ранний час во всём здании компании — ни души, кроме самой Ливии. Первым делом она направилась в студию для видеозаписи. Здесь она обычно вела прямые эфиры для «Канала президента Микото», и при постройке здания тут оборудовали помещение со съёмочной аппаратурой и запасом нарядов. На вешалках рядком висели комплекты — один затейливее другого, в повседневной жизни такое носить едва ли решишься. Из всего этого пёстрого арсенала Ливия выбрала белоснежный наряд, в котором, как ей почудилось, «было что-то от духа Уэсуги Кэнсина», и дополнила его аксессуарами по своему вкусу. Глянув в зеркало, она осталась довольна: поймать атмосферу Кэнсина определённо удалось. А когда она вынула биву из чехла и замерла в эффектной позе, сходство с задуманным образом сделалось и вовсе безупречным.

(Ого. А мне ведь идёт, право слово.)

В студии также хранился изрядный арсенал средств для макияжа и укладки волос. Ливия на мгновение задержала на них взгляд. Раз уж ушла в монахини, по-хорошему следовало бы обрить голову наголо. Но даже при всей своей бесшабашной удали, она так и не смогла заставить себя разом расстаться с шевелюрой.

(Впрочем... можно ведь по примеру дорогой Микото каждый день менять парики и этим поднимать себе настроение?)

Кенмоти Микото. Та, которой Ливия посвятила всю себя без остатка. Та, которую любила когда-то всем сердцем. Волосы Микото выпали все до единого из-за побочных эффектов лечения, и с тех пор она носила каждый день новый парик. Все эти парики Ливия свято хранила — ни один не выбросила, берегла как зеницу ока. Но таскать за собой в странствиях целую коллекцию — чистое безумие.

(Н-нет, для начала ограничимся простой стрижкой.)

Дав задний ход в последний момент, Ливия встала у зеркала и проворно схватилась за ножницы. Обычно перед каждой съёмкой она сама приводила себя в порядок, так что слегка подровнять волосы стало для неё плёвым делом.

Освежив стрижку и нанеся макияж, Ливия стала похожа не столько на смиренную монахиню, сколько на персонажа видеоигры — эдакую «девичью версию Уэсуги Кэнсина», что иногда мелькает в японских играх. Из зеркала на неё глядела фигура, будто сошедшая с виртуальных подмостков — ослепительно, до дрожи, великолепная.

В обычной жизни Ливия не слишком-то пеклась о нарядах, однако в прежнем мире она всё же принадлежала к благородным кровям и состояла в свите принцессы Сары — хочешь не хочешь, а манеры и облик обязана блюсти подобающие статусу. Потому, стоило ей вот так одеться с иголочки, наружу проступали истинная стать и утончённое изящество.

(Что ж... время отправляться.)

Закинув биву за плечо, Ливия вышла из штаб-квартиры Клана Белая Эспада.

— Спасибо... за всё это время.

Она обернулась, прошептала эти слова, глядя на двери, и отвесила низкий, прочувствованный поклон.

Затем — прямиком в стойло. Накормила своего статного белоснежного коня, верного Арасимару, надела на него упряжь и ловко запрыгнула в седло. Едва она мягко послала команду ногами, конь послушно тронулся с места.

— Итак, в путь. В путешествие, чтобы заново осмыслить собственную жизнь!

Величавый белый скакун и всадница в струящихся белых одеждах — сереброволосая красавица. С той самой минуты, как судьба забросила её в этот мир, бывшая женщина-рыцарь Ливия перепробовала на новом месте целую череду занятий, но теперь она вновь возвращалась к прежнему ремеслу. Отныне в этом мире она снова встала на путь «девы-рыцаря».