Второй день, ночь

— ... Писа... пис, чего-о?.. — услышав незнакомое слово, дурашка в замешательстве склоняет пустую головушку...

— Я пишу романы. — ... а Кайто, ухмыляясь себе под нос и вспоминая, с кем говорит, решает подробнее объяснить и дать определение мудреному словцу «писанина». — Просто хобби. Исключительно ради удовольствия, посему у меня нет ни малейшего намерения добиваться на сем поприще успеха. Прекрасно осознаю, что от меня ждут совсем иной роли... И всё же, ты, верно, полагаешь, что убивать ради такого — сущая глупость? Признаться, поучаствовав в игре, и сам окончательно убедился в абсурдности сей затеи. Оттого ныне у меня более нет желания лишать кого-то жизни ради исполнения мечты. Да. Однако...

— Роман?! Обалде-е-еть! — увы, оправдания его тонут в восторженном крике Кабасимы. В подобные мгновения простофиля совершенно не слушает собеседника! — Круто! Вот это да! Ты всё-таки чертовски умён, Кайто! Слушай, а про что ты пишешь?

— Ну, это нечто вроде эго-романа... вернее, стараюсь придерживаться рамок чистой литературы...

— Эго-роман?! Чистая литература?! Ни черта не смыслю, но звучит круто-о-о!

— ... Кто бы сомневался. Что ж, сей род литературы действительно труден для твоего понимания. — видя, как неистово ликует Дурень, Кайто, кажется, начинает находить собственную неловкость бессмысленной. Испустив тяжёлый вздох, валится на траву и принимается за рассказ. — Кабасима, помнится, ты вопрошал, стану ли я в будущем президентом компании.

— А? Ну да.

Стоит тому подтвердить сей факт кивком, как лицо Кайто искажается горькой гримасой.

— Ежели отвечать на тот вопрос... то выйдет, что коли не предприму ровным счётом ничего, так оно и случится. К прискорбию... родился сыном президента.

— Что-о-о?! Сын президента?! Ну ты даёшь!

Глаза громилы вновь загораются аки звездочки по вечерам не темном небесном полотне, когда он взирает на Кайто. В то же мгновение вспоминает главу строительной компании, где работает: у того нет детей, но будь они — вероятно, походили бы на Кайто.

— Отец жаждет, чтобы унаследовал дело. Но... едва ли оправдаю его надежды. Не по нутру мне это: стоять над людьми. В моём возрасте уже пора осознавать масштаб собственной личности и, к сожалению, не обладаю ни духом авантюризма, ни каплей оптимизма. — Дурень про себя отмечает: «А по мне, личность у тебя вовсе не маленькая», однако он не настолько беспардонен, чтобы озвучить сию мысль. Посему просто молча внемлет рассказу друга. — ... По правде говоря, алкал изучать литературу, а вовсе не менеджмент. Но обстоятельства сложились иначе. Из-за этого мне так нестерпимо душно... мечтал о другой жизни... и оттого принялся писать. — он слабо усмехается и, кажется, даже с некоторым удовольствием переворачивается на бок прямо на траве. Здоровяк, подражая ему, тоже неуклюже перекатывается. — Порой грежу о том, чтобы заниматься лишь этим. Пусть бы кто-то другой взвалил на свои плечи тяжкую ношу управления компанией, а я бы неустанно переносил свои миры на бумагу. — повернувшись к собеседнику спиной, Кайто скрывает выражение своего лица. Дурню остаётся лишь созерцать его лопатки.

— ... Но, увы, сей исход невозможен. Закончу обучение, поступлю в отцовскую фирму и со временем займу его кресло. И тогда наверняка под шёпот за спиной о «папенькином сынке» и «бездарном наследнике» приведу компанию к полному краху.

— ... Вот оно как.

Парню чудится, что Кайто неимоверно тяжело. В его голосе сквозит такая неподдельная горечь, что Дурень невольно считает: «Эх, если бы только мог тебе помочь». Но, к сожалению, в делах президентов и тонкостях литературы не смыслит ровным счётом ничего.

— Именно поэтому писать романы — одно наслаждение. Там волен изображать всё, что идёт вразрез с действительностью, там забываю о реальности... Проще говоря, убегаю на страницы литературы, подальше от гнетущей повседневности. Я с головой ухожу в нечто бесполезное, жалко барахтаясь в попытках забыть о неминуемой стене впереди и о пустоте ожидания.

«Будь то стена, бы её в щепки разнёс». — проносится в голове у молчаливого собеседника. Однако понимает: преграду, стоящую перед Кайто, кулаками не сокрушить.

— Но... действительно жаждал признания. К литературе влекло не только желание спрятаться, также хотел, чтобы оценили. Впрочем... возможно, и это было лишь иллюзией. — подведя в повествование точку с запятой, говорун испускает долгий вздох и на мгновение умолкает. В такие минуты стоило бы вставить какое-нибудь колкое или дельное замечание, но Дурень, увы, на подобное не способен. — Ну и вот, в сей момент явился дьявол, подбил меня на участие в смертельной игре... и, признаться, легко заглотил наживку. О, тогда я был явно не в себе. Совсем не в себе...

— Ого, так дьявол к тебе лично пришёл?!

Пока Кайто сокрушается, Дурень лишь изумлённо отмечает про себя: «Надо же, дьяволы, оказывается, заходят на огонёк...»

— Да. Не знаю, как у остальных... а, ты ведь говорил, что «очнулся — и уже здесь»?

— Угу... с дьяволом, кажись, и не болтал вовсе...

— Какое недоразумение... Хотя, зная тебя, вполне допускаю, что ты просто не признал в нём дьявола...

Кайто лишь диву даётся, в то время как глупец всерьёз обеспокоен: «Меня ведь даже не приглашали, а я припёрся... Вдруг ругать будут?!». Для него это, между прочим, вопрос первостепенной важности!

— ... Что ж, оставим пока в покое твою исключительность. О моём желании ты теперь ведаешь. Следовательно, более не намерен убивать ради его исполнения... Хотя, будь такая возможность, я бы с радостью посвятил жизнь романам.

— Понятно-о-о...

Рассказ молодого литератора подходит к концу. Громила дослушивает его с лёгкой грустью... и вдруг его осеняет мысль.

— Слушай, а я бы почитал то, что ты написал.

— ...Ты хоть читать-то умеешь?

— Э-э-эй, не держи за отсталого! Слоговые алфавиты знаю, иероглифы тоже, просто... не жалую их очень!

— Не жалуешь, значит... В таком случае мои труды окажутся для тебя непосильно сложными.

Видя снисходительный взгляд Кайто, Дурень вновь ощущает укол досады. Выходит, его лучший друг написал целую книгу, а он, по собственной глупости, не в силах её прочесть!

— Ну-у-у... А если очень постараюсь, неужто не пойму? Ведь правда хочу прочесть твой роман, Кайто. Обидно-то как... — он искренне расстраивается и принимается кататься по траве туда-сюда. Вскоре весь покрывается налипшей зеленью. Овцы в отдалении с опаской взирают на это зрелище, явно пребывая в смятении.

— ... Раз так. — Кайто приподнимается и окликает товарища. Дурень мгновенно прекращает свои вращения и замирает, глядя на него снизу вверх. — ...Если ты когда-нибудь одолжишь своего покемона, напишу специально для тебя что-нибудь простое и короткое, чтобы точно всё понял. — произнеся сие, совершенно беззаботно улыбается.

Дурень приходит в неописуемый восторг.

«Кайто напишет роман специально для меня!» — ликует простак и принимается крутиться по комнате, перекатываясь от стены до стены. Овцы в ужасе бросаются врассыпную.

Глядя на это, Кайто заливается смехом. Следом за ним настроению поддается и Дурень, также громогласным эхом сотрясая комнату короткими смешками.. Наконец великан возвращается. Весь в траве,ныне более походит на газонокосилку, нежели на человека.

— ... Мы отвлеклись. Вторая твоя задача — выяснить истину о смерти Амаги. Узнай, почему он вошёл в игровую комнату вместе с Хибаной. — глядя на травяное чудище, Кайто даёт указания с несколько отрешённым видом. Это Дурень понимает. К тому же судьба Амаги его и самого тревожит. — Понял! Разведаю всё про деда Амаги!

— И третье... По поводу Ё и Тамы. Мне сдаётся, что доверять им безоглядно — затея опасная.

— Чего? — слова приятеле повергают Кабасиму в замешательство.

— Да как так-то? Они ж, вдвоем, такие славные ребята...

— Быть может только на поверку и на глазах остальных. На мой взгляд ведут себя весьма подозрительно: чего стоят их шепотки наедине, когда отошли от Цутии, дабы обсудить какие-то вещи. И вообще, сложно понять, что происходит на душе человека, знакомые ведь от силы пару часов. Потому не думаешь, что рановато безгранично доверяться им?

Речь товарища производит на простофилю неизгладимое впечатление. Мысленно, с нотками печали он резюмирует «И всё равно верю им», но понимает: умный парень Кайто, не меньше его желающий разобраться в происходящим, не стал бы попусту злословить на их, и оттого, видя понурное лицо литератора, чувствует, как на душе скребутся кошки.

— ... Хотя, если на то пошло, я и сам личность сомнительная... Но всё же раскрыл тебе свою способность и действую в одиночку, не вступая ни с кем в сговор...

— Вот именно! Я тебе доверяю, Кайто!

— ... Это-то меня и пугает.

В конце концов Кайто, похоже, оставляет попытки переубедить товарища.

«Может, в этом и кроется залог успеха.» — вздыхает он.

— Ладно. В общем, в следующем цикле ты должен: «разведать желания остальных», «узнать правду о смерти Амаги и Хибаны» и «не спускать глаз с Ё и Тамы». Уяснил?

— Угу! Справлюсь!

— И смотри, не забудь! Не вздумай выбрасывать ошейник! Можешь сорвать его, но неси с собой! И сейф обязательно вскрой! А ещё...

— Первым же делом бегу к тебе! Я всё помню!

Дурень с сияющей улыбкой кивает Кайто. Тот смотрит на него с выражением «ох, неспокойно мне...», но все тревоги в отношении Дурня — пустая трата сил.

Ведь дурак есть дурак. Когда может — делает, когда не может — пасует. Но частенько выкидывает такое, что не поддаётся никакой логике! Таков уж он, Кабасима Цуёси!

— Ну что ж. Полагаю, Кабасима, пришло время для использования ино?

— А? Прямо сейчас уже можно?

— Коли готов... Признаться, нынешнее положение дел мне совсем не по нраву. Если уж возвращаться, так лучше не медлить.

Слыша это, Дурень расплывается в улыбке: «Всё-таки Кайто мировой парень! Я в него верю!». И тут...

— А-а... пожалуй, сначала попрощаюсь с Тамой и Ё. Нужно же хоть словечко на прощание замолвить.

От этих слов Кайто лишь недоуменно вскидывает брови. Но Дурень твёрдо помнит наказ мастера: «Приветствие и прощание — дело святое! Сбегать по-тихому — дурной тон!».

— ... Ой, и ещё, Ё ведь говорил, что «разузнает об Амаги»! Вдруг уже что-то выведал!

— Вон оно что... Что ж, в таком случае разумнее будет сначала собрать все доступные сведения, а уж после начинать заново. Так эффективнее. — договорив, поднимается да направляется к выходу из комнаты с овцами.

Дурень уже было пристроился следом, но вовремя спохватился: «Негоже являться к людям в таком виде!» — и принялся яростно отряхиваться от травы. Впрочем, макушка и спина остались нетронутыми — туда просто не дотянулся, да и не видел, что там творится! Однако...

— Кабасима! Не ходи сюда!

Из стороны комнаты с детоксикатором... то есть от выхода, ведущего в большой зал, доносится истошный крик Кайто.

— Немедленно... возвраща... — голос Кайто внезапно обрывается.

Дурень на мгновение застывает в нерешительности. Но в итоге ноги сами несут его к приятелю. И вот...

— Кайто! — у самого выхода он видит друга, тот, захлебываясь кровью, оседает на пол. — Кайто! — оцепенение длится лишь миг, и Дурень бросается к умирающему.

Но в это мгновение вспыхивает лазурный свет, обретая человеческий силуэт. Сие есть образ Кайто, запечатлевший его состояние лишь мгновение назад.

Тень Кайто, давясь кровью, взирает на Дурня. Он прижимает ладонь ко рту. Сия поза напоминает ту, что принимают при пожарных учениях, дабы не наглотаться дыма.

Призрак Кайто отчаянно жестикулирует в сторону комнаты с овцами, безмолвно крича: «Задержи дыхание!» — и настойчиво указывает туда, откуда пришёл Цуёси, веля убираться прочь. А после, изрыгнув очередную порцию крови, падает и затихает. Даже Дурень понимает, что это значит. Сие есть послание, оставленное Кайто с помощью его особого дара, прежде чем он окончательно лишился сил. Внезапно глаза его начинает нестерпимо резать. Стоит сей жгучей боли коснуться зрачков, как из глаз ручьём катятся слёзы.

«Ох, это какой-то нехороший газ.» — догадывается он.

Повинуясь наказу, мгновенно задерживает дыхание и начинает медленно пятиться. Дурной газ, видимо, стремительно расползается, отчего слёзы текут всё сильнее. Словно только что искромсал гору лука. Медлить опасно. Дурень бросается обратно в комнату с овцами, оставляя бездыханного Кайто позади.

Напоследок бросает случайный взгляд на товарища — и ему чудится, будто на лице того застыло выражение странного удовлетворения. И тогда Дурень решает: «пора всё вернуть». Такое нельзя оставлять как есть. Смерть Кайто — это то, чему не бывать. Он более не допустит подобного! И... и тогда...

— В следующий раз мы обязательно сыграем в покемонов! — в слезах кричит он, и его тело начинает окутывать мягкое сияние...

Спустя девяносто секунд сознание Кабасимы Цуёси гаснет.