Как прошёл сегодняшний день?

Всхлипы стихли, и когда жгучее ощущение, которое я чувствовал на щеке, исчезло, она открыла рот.

— ...Ах, я правда это ненавижу.

Фырканье из её носа взъерошило мои волосы. Похоже, она пыталась рассмеяться, но не смогла скрыть хлюпающий голос, похожий на шаги по грязи.

— Ты ведь тоже это ненавидишь, да?

Прежде чем я успел даже открыть рот, она обвила мою шею и притянула меня в объятия. Затем умоляюще прошептала.

— Не пытайся отвечать...

Это было по-настоящему противоречивое заявление, но почему-то мне казалось, что я понимаю это чувство, и грудь заболела.

— ...Я знаю. Что я странная. Что я не в своём уме.

Я молча лежал.

Вместо того чтобы думать, что сказать, я хотел сосредоточиться на словах, которые прямо сейчас текли из её рта.

— Я хочу остановиться. Хочу жить нормально, как другие люди. Но не могу. Потому что я убила человека. Потому что на моих руках кровь...

Снова опустилась тишина. Через наши соприкасающиеся груди ко мне перетекало её колебание.

Я согнул руку и обхватил её ладонь, которая обвивала мою шею.

Я силой вклинился в промежутки между её пальцами, поднявшимися словно забор, переплёл их, а затем крепко сжал, чтобы они не смогли сбежать.

Она сопротивлялась. Пыталась оттолкнуть мою руку, словно ей это не нравилось, и даже укусила меня.

Я ничего не сказал и никак не отреагировал. Вместо этого решил ещё крепче сжать маленькую руку, извивающуюся под моей ладонью.

— Больно, Доджин.

Я сделал вид, что не слышу. Бесстыдно, словно это меня не касается, я вложил силу в руку, которую держал.

— Больно...

Горячее дыхание потекло ниже моего плеча, и я провёл большим пальцем по её руке. До тех пор, пока она не выплюнет всё без остатка, продолжал снова и снова.

— ...Я.

Когда прошло время и весь жар, окутывавший комнату, рассеялся, она открыла рот.

— У меня был младший брат.

Она лежала рядом со мной и осторожно гладила мои ногти.

— Когда я возвращалась домой, тот ребёнок всегда выбегал навстречу. И этими крошечными руками хватал меня за руку и вёл в комнату, чтобы показать альбом.

Иногда зажимая мой мизинец указательным пальцем, она продолжала медленно говорить.

— Каждый раз внутри сердца начинало пульсировать. Я ничего не могла поделать с завистью, ненавистью и презрением к тому ребёнку, у которого было всё, чего не было у меня.

Я снова погладил её руку.

— Я начала не любить этого ребёнка. Даже разговаривать с ним не хотела. Но и плохим человеком быть не хотела, поэтому решила это скрывать.

Надеясь, что она сможет сосредоточиться не на словах, выходящих из её рта, а на ощущении, извивающемся на её руке, я очень медленно поглаживал её.

— Но тот ребёнок знал.

Её пальцы остановились.

— Поэтому он умер. Прыгнул.

Стало трудно дышать.

— Я до конца не признавала этого. Даже до того момента, пока тот ребёнок не уснул, я не хотела признавать, что это моя вина. Хотела свалить всё на него.

Мука, переданная в её голосе, была настолько сокрушительной, что на мгновение мне даже захотелось закрыть уши.

— Но это было не так.

Под ладонью я почувствовал слабую дрожь.

— Им нужно было заявление от человека, который знал последние мгновения того ребёнка. Мне было и страшно, и обидно, поэтому я быстро подняла руку. Я собиралась сказать, что до предыдущего дня он казался нормальным. И тогда родители посмотрели на меня.

Я крепко зажмурился.

— Только когда я увидела эти глаза, я поняла. Что я сделала...

Она сказала.

— Я убила его.

Голосом, похожим на выползающий рой насекомых, она жестоко объявила это.

— Я могла остановить его, но оттолкнула.

— Нет.

Зная, что это не то, что можно говорить легкомысленно, я рефлекторно выплюнул это, не сумев перебороть поднимающуюся кислоту.

— Понятно.

Она тихо пробормотала.

— Ты... встаёшь на мою сторону.

— Нуна, я...

— Тот ребёнок был таким же.

Меня лишило слов ощущение, будто меня ткнули прямо в центр груди. Когда я повернул голову и посмотрел на неё, она с горькой улыбкой протянула руку.

— Как ты.

Пока она говорила, её пальцы гладили мои волосы. Эти пальцы постепенно спускались, разглаживали брови, щипали нос и тыкали в губы.

Вот кем был человек в её глазах.

К затылку рванул горячий жар.

— Нуна.

Мне показалось ужасно несправедливым, что она пытается сама опустить занавес, даже не выслушав мою историю.

— Если бы ты услышала нечто подобное от меня, что бы ты сказала?

— А?

— Я спрашиваю, что бы ты ответила, если бы услышала, что на самом деле у меня была старшая сестра и я использовал тебя как замену ей.

От моего прямого и резкого тона её выражение вмиг рассыпалось.

— Смогла бы ты меня возненавидеть?

Она только пошевелила губами, но не дала никакого ответа.

— Тогда почему ты говоришь такие вещи?

Даже если я теперь узнаю правду, ничего не изменится. Я не смогу её возненавидеть. Абсолютно нет.

— Н-но я ведь делала с тобой всё это, Доджин...

Её глаза внезапно расширились, пока она бормотала словно протестуя.

— Верно! П-пластиковые модели. Я выбросила все пластиковые модели, которые ты с таким трудом собирал. И заставляла тебя есть только ту еду, которую считала хорошей, и всё время делала вещи, которые ты ненавидел, вроде той странной слежки...

— Я никогда не говорил, что ненавидел это.

— А...?

Если бы я действительно думал, что это только её вина, что всё это вещи, за которые она должна нести ответственность, я мог бы поступить так, как она хочет.

Но это не так, поэтому я сейчас здесь.

Я расслабил горло. Затем выскреб слова, застрявшие глубоко в дыре внутри меня, и едва вытряхнул их наружу.

— ...Я знал.

Услышав мои слова, она моргнула с выражением, будто не понимает.

— Что в тот день ударил его не я, а ты, нуна.

Я вспоминаю день, когда впервые встретил нуну.

Тот её вид, когда она махала кулаком с жутко провалившимся выражением, выражение, которое она показала, когда осторожно подняла меня и отвела в уборную, тепло, которое она передавала, стирая пятна крови с моего лица.

Я помню всё.

Я растерялся. Увидев, как кто-то машет кулаком ради человека, которого даже не знает, и гладит мою щёку с таким отчаянным выражением, я не мог не подумать именно так.

Мне стало любопытно. Во мне поднялось любопытство: почему этот человек ведёт себя так?

Поэтому, когда я случайно заметил её лицо в кафе, я импульсивно заговорил с ней и использовал разные случаи как предлоги, чтобы продолжить общение.

Потому что хотел заглянуть внутрь неё.

Со временем я наконец смог обнаружить в её глазах, смотрящих на меня, лицо кого-то другого, не моего.

Я сразу понял. Что я — чья-то замена.

Потому что я делал то же самое.

Тогда мне стоило надавить на неё. Стоило ясно объяснить эмоции, которые я чувствовал, и потребовать объяснения.

Мне стоило вот так всё выложить.

Но время этого не позволило. Чтобы поднять слова, логически взвешивающие выгоду и отношения, женщина по имени Ли Дасом заняла внутри меня слишком большое место.

Безусловная любовь, которую я впервые чувствовал в жизни, и бесконечное доверие, которое не сомневалось ни в чём, что бы я ни сказал.

Это незнакомое ощущение было таким тёплым, что я сам не заметил, как начал проецировать на Ли Дасом образ семьи, которой так отчаянно желал и о которой мечтал.

Поэтому мне стало страшно.

Потому что я был человеком без такой ценности. Потому что я слишком хорошо знал, что я тот, кто не может отдать столько, сколько получает, и не может оправдать ожидания.

Потому что я лучше кого-либо знал, как поступлю, если разочаруюсь.

Я решил держать рот закрытым.

Прекрасно зная, чем всё закончится, я закрыл глаза и решил на мгновение счастья отвернуться от реальности.

...И всё же при всём этом ревность взорвалась в моём сердце, и я стал капризничать.

Ни разу толком не раскрыв своих настоящих чувств, я устроил абсурдную истерику о том, что она не понимает моей искренности.

Только выплюнув это словами, я смог понять, в чём была моя ошибка.

— ...Не лги.

Выслушав всё, что я сказал, она нахмурилась.

— Это не ложь.

— И что? Я начала первой. Это моя вина, что я ранила тебя, обращаясь с тобой как с заменой брата. Всё это моя...

— Поэтому я и спросил.

Я потянул руку, которую держал, чтобы поймать лицо пытающейся сбежать нуны. Затем, глядя в эти глаза, снова задал вопрос.

— Как прошёл сегодняшний день?

Нуна проецировала на меня своего младшего брата, а я проецировал на нуну семью.

Если бы нуна не была человеком, которому нужен младший брат, а я не был человеком, которому нужна семья.

Если бы мы поступили в университет и встретились лицом к лицу без какого-либо фона, смогли бы мы иметь такие же отношения, как сейчас?

Абсолютно нет. Этого отрицать нельзя.

Однако разве встречи изначально не такие?

Потому что тебе нравится внешность, потому что у вас общие увлечения, потому что вы хорошо ладите, потому что направления бизнеса похожи, потому что ваши родители близки друг с другом, потому что вы оказались в одной группе для группового проекта...

У каждого есть своя цель, и люди встречаются с другими, чтобы её достичь. Просто у нас с нуной цели были не обычными.

Важно то, что идёт после.

Когда цель достигнута и даже удовольствие от её достижения угасает, то, как ты думаешь об этом человеке, определяет будущие отношения.

Я думаю о нуне.

Думаю о нуне, которая всегда наблюдает за мной. Думаю о нуне, которая давала резкие советы, веря в меня и поддерживая.

Я снова думаю о нуне.

Которая иногда говорит абсурдные вещи, в панике топает ногами из-за ошибок, робкая, из-за этого совершает горы глупых поступков, хлопотная, временами показывает милые реакции, не подходящие её внешности, и легко плачет.

Я думаю об облике Ли Дасом.

— Мне было весело.

Так что даже если она больше не будет искать во мне младшего брата, даже если больше не будет показывать мне образ семьи, я продолжу любить её.

Потому что быть с Ли Дасом всегда приятно.