Столкновение

«Тангерагеаншунамалианка» — благословенная земля, где дыхание богов нисходит вместе с солнечным светом.

Так именовалось государство, которое жители Бруншии куда охотнее и без лишних церемоний называли просто «Южное Королевство». Переведённое на общеупотребительный язык континента, это название казалось чрезмерно длинным и утомительным.

Южное Королевство простиралось среди гор, и потому объединить его под единым укладом или общими законами было делом почти невозможным. Каждое племя жило по своим обычаям и отличалось собственным нравом, а королевская семья, сколь ни старалась, не могла утвердить над всеми безусловную власть. В сравнении с соседними державами её трон выглядел куда менее крепким. Более того, во многих областях по-прежнему пользовались родными наречиями, не утруждая себя переходом на общеязыковую речь континента.

Само название страны происходило из диалекта одного из древнейших племён. Потому-то это длинное и тяжеловесное слово почти не употребляли — даже внутри государства, если только речь не шла о торжественных церемониях или официальных грамотах. За его пределами же название почти всегда произносили неверно.

— Тангера… Слишком уж длинно. Будем называть просто южным королевством.

Так, много поколений назад, заметил король Бруншии, лениво пробегая глазами документ, присланный из той страны. И с тех пор это простое наименование с поразительной лёгкостью вытеснило прежнее. В нём, впрочем, слышалась и тонкая насмешка — словно страна не имела никакого отношения ни к солнцу, ни к дыханию богов, ни к благословению, а была всего лишь ещё одной землёй к югу.

Со временем это короткое имя разошлось по всему континенту, и насмешливый оттенок почти стёрся. Даже жители самой Тангерагеаншунамалианки стали называть себя «Южным Королевством» или просто «южными землями», не придавая тому особого значения.

Для Элизии, направлявшейся туда с дипломатической миссией, это упрощение оказалось настоящим облегчением: ей не пришлось ломать голову над тем, чтобы запомнить длинное и замысловатое название.

При содействии королевской семьи Элизия и Кассий воспользовались большим порталом перемещения во дворце, чтобы вместе с экипажем оказаться у соответствующих ворот в Южном Королевстве. Оттуда до столицы, города Тангешан, оставалось всего около двух часов пути.

Путешествие было представлено как поездка по случаю помолвки, и потому свита их была сравнительно скромной. Всего три экипажа. В первом ехали стража и поклажа, во втором — Элизия и Кассий, сопровождаемые Милли и Аароном, а в третьем — двое слуг, а также дары и прочий багаж.

Среди трёх экипажей именно во втором воцарилась поистине ледяная атмосфера.

— Аарон Хаас, сделайте с этим что-нибудь.

Едва они поднялись в карету, Милли поспешно шепнула это Аарону. Судя по недавнему напряжению между герцогом и леди, она с трудом представляла, каким испытанием обернётся дорога. Впрочем, и сам Аарон был в не меньшем замешательстве: поведение его господина в последние дни оставалось для него полной загадкой.

Кассий не посвящал его ни в историю с занавесью, ни в дело с внушением. Аарон знал лишь, что герцог лишился сил от чрезмерных трудов — и это само по себе поражало: прежде он не видел, чтобы Кассий уступал хоть какой бы то ни было нагрузке.

— Примирить их сразу я, пожалуй, не сумею… но попробую хотя бы устроить, чтобы они ехали в разных экипажах.

Однако прежде, чем Аарон успел высказать подобное предложение, Кассий уже настоял на том, чтобы ехать вместе с Элизией. Аарон даже позволил себе надеяться, что в этом есть попытка загладить трещину между ними.

Но, к его разочарованию, герцог всю дорогу был поглощён бумагами: принимал донесения, перелистывал документы и не удостоил Элизию ни единым взглядом.

«Тогда зачем же он сам настоял на этом?»

Милли тоже надеялась, что Элизия попробует разрядить обстановку, но та лишь молчала, делая вид, будто читает книгу. Впрочем, несмотря на внешнюю безмятежность, ни одно прочитанное слово не сочло нужным задержаться в её памяти.

«Я не могу дышать…»

Элизия изо всех сил старалась не выдать своего состояния в этом давящем молчании. И всё же, хотя Кассий выглядел полностью поглощённым делами, она ощущала на себе его редкие взгляды, будто он украдкой наблюдал за ней.

Милли и Аарон, по-видимому, полагали, что всё дело лишь в размолвке между ними. Они не заметили, что отношение герцога к Элизии изменилось до неузнаваемости.

Но Элизия это чувствовала. В его взгляде не было ни тени того, что свойственно жениху, обращённому к невесте. В нём сквозила холодная расчётливость — так хищник разглядывает незнакомое существо, внезапно возникшее перед ним.

И догадка её была верна: Кассий наблюдал за ней постоянно, словно оценивая.

Дело было не в том, что он вдруг усомнился в ней самой.

Кассий пытался понять иное — принадлежат ли ему те чувства, что он недавно испытывал к Элизии. То любопытство, с которым он всматривался в неё, желание узнать её ближе, стремление приблизиться — всё это он теперь ставил под сомнение. Не было ли это всего лишь следствием внушения?

Когда Кассий избрал Элизию своей невестой, критерии этого выбора могли оказаться навязанными извне, не имеющими ничего общего с его собственной волей или склонностями.

«Тогда… какую женщину я желаю?»

Вот в чём заключалась трудность. Если нынешняя невеста — лишь плод чужого влияния, он мог расторгнуть помолвку и выбрать иную. Но для этого ему следовало сперва определить собственные основания для выбора — такие, что исходили бы из его подлинной воли.

И тут обнаруживалась пугающая пустота.

У Кассия не было этих оснований.

Годы, в течение которых он полагал, что действует по собственной воле, вдруг показались ему ложью. Он более не мог доверять ничему как действительно своему — ни даже тому, какой чай ему по вкусу, ни тому, какие блюда он предпочитает.

С тех пор как Кассий пришёл в себя, его мысли пребывали в полном смятении. Единственным, что хоть сколько-нибудь приносило облегчение, оставалась работа — и потому он с ещё большим усердием погружался в неё.

Холодность Кассия по отношению к Элизии имела весьма простое объяснение: ему не было нужды пересматривать свои отношения с кем бы то ни было ещё.

К примеру, Аарона он избрал своим секретарём, руководствуясь исключительно его способностями. Вопрос о том, насколько их характеры совместимы, даже не приходил в голову. Хотя назначение Аарона было одобрено покойным герцогом Айсаром ради укрепления связей с Торговым домом Хаас, Кассий никогда не считал нужным доверять ему лично. Всего лишь подчинённый — при необходимости его можно заменить.

То же относилось и к слугам. Они, разумеется, ставили приказы герцога превыше всего, но и им он не доверял в полной мере. Они находились под его покровительством и служили ему, но стоило лишь предать — и он без колебаний избавился бы от них.

Но с Элизией всё обстояло иначе. Чувства Кассия к ней превратились в загадку, пугающе необъятную.

«Я не понимаю, отчего мне так неспокойно…»

Не находя ответа этому внутреннему смятению, Кассий обратил своё раздражение в гнев, и направил его на отца. В этом, по крайней мере, ясность наступила: мысль о том, что вся его жизнь оказалась выстроена на лжи, что даже родной отец управлял им, словно марионеткой, наполняла яростью.

В дни, предшествовавшие поездке на юг, герцог выпускал эту ярость на тренировочном поле, изматывая себя тяжёлыми поединками с рыцарями. Тот, на кого был направлен его гнев, уже покоился в земле, но сознание того, что даже спустя год после его смерти Кассий всё ещё оставался в плену навязанной воли, заставляло кровь кипеть.

Рыцари, сходившиеся с ним в спаррингах, не могли не заметить перемены.

— Словно дух покойного герцога Айсара вселился в него…

Разумеется, подобные слова быстро пресекались старшими, однако все чувствовали: от герцога веяло чем-то новым — зловещим, опасным, чего прежде в нём не было.

***

Южная страна не пользовалась особой популярностью у путешественников. Даже в столице, Тангешане, где возвышался королевский дворец, было трудно найти достойное пристанище. Потому редкие гости из Бруншии чаще останавливались не в постоялых домах, а в частных особняках знакомых.

Свита герцога де Гренделя последовала тому же обычаю: по рекомендации королевской семьи им был предоставлен дом знатного рода, некогда переселившегося из Бруншии и ныне обладавшего титулом в Южном Королевстве.

Этот род удостоился редкой чести: за вклад в торговлю сельскохозяйственными товарами с Бруншией им был пожалован южный титул, соответствующий графскому. С той поры они приняли имя на южный лад.

Когда экипаж герцога остановился перед особняком, навстречу гостям вышли пожилые граф и графиня с серебристыми волосами.

— Добро пожаловать. Давненько в нашем доме не бывали столь знатные гости из Бруншии. Моё имя — Шамъаль Бахин.

Граф Харонгдо Шамъаль Бахин. На бруншийский манер это звучало бы именно так, однако Элизии показалось совершенно невозможным выговорить это имя правильно — уж слишком много в нём было глухих носовых звуков.

— Полагаю, жителям Бруншии непросто даётся наше произношение. Прошу, зовите меня просто Бахин.

— Да, граф Бахин.

Кассий же, к немалому удивлению присутствующих, произнёс имя графа безупречно, на южный манер — так, словно с детства владел местным языком. Граф заметно оживился, а вместе с ним и окружающие. Стоя рядом, Элизия невольно почувствовала смущение, решив, что на его фоне выглядела слишком растерянной.

Поместье Бахинов должно было на ближайшие три недели стать для свиты герцога де Гренделя и жилищем, и местом для деловых занятий. В первый же день был назначен ужин с графом и графиней, однако вскоре им предстояло и явиться ко двору Южного Королевства. Высокородным гостям из других стран надлежало засвидетельствовать почтение местной знати — желали они того или нет. Так что, по сути, свита герцога неизбежно выступала в роли неофициального дипломатического посольства.