Давление

Протянутое кольцо — скромное, даже по меркам помолвки — мерцало в его ладони. Элизия медленно дотянулась до него, мягко сжала его пальцы и спокойно произнесла:

— Барон, вы человек, безусловно, замечательный, но, боюсь, мне не по плечу столь великие мечты. Я лишь желаю жить тихо и мирно, как живу сейчас. Прошу вас, отзовите своё предложение.

Барон, похоже, не ожидал отказа. Его лицо заметно вытянулось.

— О… нет, Элизия! Не стоит столь скромничать! Я уверен, вы станете неоценимой частью моего будущего. Разумеется, и моё имя принесло бы выгоду дому Серенце. Элизия, позвольте нам вместе мечтать о великом будущем! Уверяю вас — нас ждёт успех.

«Он пришёл свататься или втянуть меня в торговую пирамиду?» — с сомнением подумала Элизия, и ответила:

— Барон. Для начала хочу прояснить, как ко мне следует обращаться. По этикету королевства Бруншия, взрослые, не состоящие в помолвке или романтической связи, обращаются друг к другу по фамилии — из уважения. Я не давала вам права звать меня по имени, и подобная вольность крайне неприятна. Прошу впредь обращаться ко мне как к мисс Серенце.

— Э… это потому, что на Весеннем балу между нами установилось некое… взаимопонимание…

— Ничего подобного не было. Соблюдайте приличия.

— Эли…

Наткнувшись на её ледяной взгляд, амбициозный, но лишённый такта барон тут же сбился. За приоткрытой дверью, где толпились слуги дома Серенце, сжались кулаки — они всем сердцем были на стороне своей госпожи.

— Понял, мисс Серенце, — проговорил он наконец. — Признаю, поторопился с фамильярностями. Но раз теперь я выразил должное почтение — примете ли вы моё предложение, мисс Серенце? Прошу вас… выходите за меня.

Элизия вздохнула:

— Кажется, вы меня не поняли. Позвольте объяснить яснее.

Она глубоко вдохнула и заговорила с той интонацией, с какой говорят с очень непонятливым ребёнком:

— Мне становится дурно от самих слов «усилие» и «успех». Стоит их услышать — и по коже бегут мурашки, вот, можете посмотреть. У меня нет честолюбия. Моё величайшее желание — жить спокойно и незаметно. И мне совершенно не по пути с человеком, у которого из глаз прямо сочится амбиция, барон.

Разгораясь, она заговорила быстрее. Сделав паузу, чтобы перевести дух, продолжила:

— Так что, прошу, найдите себе юную особу с такими же высокими стремлениями, как у вас, и добейтесь с ней ваших славных вершин. Уверена, найдётся немало домов вроде нашего — с достатком, но жаждущих титулов. Желаю вам удачи. А теперь — прощайте, и надеюсь, мы с вами больше не встретимся.

Побледнев, барон вскочил:

— Мисс Серенце, нет! Элизия! Вы ещё пожалеете об этом! Думаете, вам ещё кто-то сделает предложение от баронского рода? Пожалеете, вот увидите!

Восклицая это, он был ловко выведен из дома рыцарями семьи Серенце. Элизия же спокойно вернулась к себе.

---

Следом за Элизией вошла Дейзи. Ни слова не говоря, усадила госпожу на софу и принялась снимать с неё наряд и тщательно наведённую красоту.

— Дейзи, — тихо сказала Элизия, — как ты думаешь… я потом пожалею? Может, мне стоило согласиться? А вдруг никто больше и не предложит?

— Возможно, мисс, подобных предложений и не будет. Но замуж за пустого, неумелого человека — куда хуже.

— Ты ведь не можешь знать, что он совсем уж без способностей. Может, в чём-то он талантлив?

— Если мужчина хочет сделать из брака ступень к успеху, но даже ухаживать по-человечески не умеет, значит, и остальное у него примерно на том же уровне. С таким связываться не стоит, мисс. Отдохните.

Оставшись одна, Элизия не пошла в постель, а просто прилегла на софу. И, как ни старалась отогнать эти мысли, случившееся вызвало в памяти нечто из прежней жизни.

***

После своего двенадцатого дня рождения, в течение примерно года, Элизия постепенно начала вспоминать прошлую жизнь. Подробности ускользали, но обстановка — бедная, обветшалая — запомнилась отчётливо.

Дом, в котором она жила тогда, благополучием не отличался. Отец, ушедший на досрочную пенсию, завёл дело, но прогорел, оставив семье только долги. Все работали, не покладая рук, но положение лишь ухудшалось. Чем сильнее они старались, тем ожесточённее становились друг к другу.

В той жизни Элизия начала подрабатывать ещё в старших классах школы, с трудом окончила университет, совмещая учёбу с работой, а после выпуска её встретил обвал трудового рынка.

По совету старшекурсницы она подала документы в новооткрытую магистратуру по направлению «Изучение и свод культурных источников» в родном университете, опасаясь, что затянувшаяся нестабильность в резюме сыграет против неё.

Она переживала из-за платы за обучение, но та же старшая студентка представила её профессору в выгодном свете, и Элизия получила место с научным финансированием.

«Раз уж есть стипендия, можно не подрабатывать, — думала она тогда. — Если получу степень магистра и зарекомендую себя, возможно, останусь в исследовательской группе. А там, глядишь, и до преподавания дойдёт?»

Однако направление оказалось куда затратнее, чем ожидалось. Грантов на исследования не хватало, и приходилось ездить по регионам, собирая устные предания за свой счёт. Формально — «сбор фольклора», а по сути — бесконечные жалобы пожилых людей, от которых Элизия со временем начала уставать и попросту тяготиться встречами.

Она всё ещё надеялась, всё шутила, что стала «добровольной рабыней профессора», но держалась. Только вот вперёд пробивались те, у кого были и связи, и покрепче ум.

К тому же, как оказалось, профессор забирал себе часть стипендий. Даже имея в распоряжении жалкие гроши, Элизия исправно отдавала профессору его «долю» — ту самую, что по негласному правилу ожидалась от всех студентов. Так продолжалось до тех пор, пока отдавать стало просто нечего. Тогда она решила просто молча переждать.

В тот день профессор назначил ей личную беседу.

— Эм… профессор. У меня сейчас трудности с деньгами. Может, вы могли бы сделать послабление хотя бы на этот семестр…

— А вы сюда, простите, за деньгами пришли?

— Простите?..

— Я спрашиваю: вы пришли сюда за деньгами? О будущей карьере думать надо, а не о кошельке. Студенты нынче только и знают, что деньги, да комфорт. Никакой страсти к науке. А вот в наши времена…

Профессор всё продолжал разглагольствовать о том, как «в его время» всё было иначе, и Элизия из прежней жизни не находила слов, чтобы возразить.

«Жаловаться было всё равно что стучаться в запертую дверь».

В тот день она напилась до помутнения рассудка, горюя вместе с другими студентами о том, как их «золотолюбивый» профессор не имеет ни малейшего понятия, что значит быть «магистрантом-рабом».

Когда она вернулась домой, мать сидела одна за кухонным столом — лампа еле светилась, и на её лице читалась усталость сильнее обычной. Отец подрабатывал ночным водителем, младший брат то ли был на подработке, то ли где-то ещё. Элизия не появлялась дома уже несколько дней — ей так хотелось услышать тёплое слово… хоть одно.

— Почему так долго? Эта твоя магистратура — ни гроша с неё, а работы тебе вешают с горой. Я же говорила: иди лучше на нормальную работу.

— Сначала надо, чтоб меня куда-нибудь взяли. А если я продержусь, может, стану исследователем, устроюсь в приличное место.

— Когда это ещё будет? А деньги нужны сейчас — и сегодня, и завтра. Наш филиал супермаркета сегодня закрыли, не знаю, когда переведут. Сейчас у нас ни копейки. Может, ты устроишься хоть куда-то? Если в этом месяце не заплатим, будет уже два месяца просрочки.

И в тот миг всё, что копилось, прорвалось.

— Подработка? А ты знаешь, как нас называют? Рабами! Мы и впрямь как рабы — пресмыкаемся, заискиваем, на коленях перед профессором ползаем, и даже тогда нас не замечают! Но всё равно держимся, потому что хоть что-то лучше, чем ничего. Думаешь, работу найти легко?! Ты хоть понимаешь, сколько я уже делаю?! Да в этом доме можно с ума сойти — не жизнь, а западня! Хоть бы всё — и дом, и семья, и сама эта жизнь — исчезло!

«Это были последние слова, что я сказала своей семье в той жизни. Последние — и такие ужасные… Я тогда действительно хотела, чтобы всё исчезло. Если бы не слова профессора… Если бы я не пошла пить… Если бы просто вернулась в лабораторию и уснула — всё могло быть иначе?»

Если бы она знала, что погибнет вот так нелепо и бессмысленно, то ни за что бы не сказала тех слов. И пусть прошлое теперь казалось сном, эмоции той жизни всё равно отразились на её нынешних желаниях.

«Пусть то существование было далеко не прекрасным, но зачем было уходить из него с такой горечью? Сидеть на набережной, рыдать, отскочить от проезжающего велосипеда, поскользнуться, сломать шею — и умереть мгновенно…»

Элизия вздрогнула, вспоминая ту смерть. Даже в самый конец судьба оказалась к ней безжалостной.

Поднявшись, она подошла к туалетному столику. Зеркало с резными узорами из виноградной лозы отразило её нынешний облик.

«В той жизни мои старания ничего не дали. Всё пошло прахом. А эта жизнь — награда. Те воспоминания — не наказание, а предостережение. Чтобы я больше не жила так глупо».

— В этот раз я ни за что не выберу тяжёлую, беспросветную жизнь.

Сжав кулак перед зеркалом, Элизия вслух произнесла клятву. А чтобы не нарушить её, с достоинством вернулась в постель и открыла новый роман.

— Интересно, не существует ли алхимического устройства, чтобы книга сама парила перед глазами…

Элизия с увлечением начала размышлять, как бы сделать свою жизнь ещё удобнее.