Помолвка
Элизия наконец осталась одна. После ужина с герцогом, вернувшись в свои покои, она села на софу и бездумно уставилась в потолок, выкрашенный в чёрный цвет. Несмотря на тепло от камина по телу прошёл холодок.
В комнате стояла такая тишина, что ей казалось, будто она слышит, как по венам течёт кровь. Делать было решительно нечего. Она вышла на балкон, но сад, утопающий во мраке без луны и хоть одного фонаря, казался лишь пугающим. Деревья, вместо того чтобы напоминать о замысловатом ландшафтном оформлении, сливались в одну чёрную бесформенную массу.
Закрыв балконную дверь и вернувшись внутрь, она поняла, что обстановка в комнате ничуть не лучше. Всё было будто вырезано из одного монотонного и тяжёлого куска: мебель, цветовая гамма, сама атмосфера.
Для Элизии эти покои оказались душными, гнетущими. Всё чужое, ни одного знакомого лица. Одиночество стало почти ощутимым.
Настольная лампа, выполненная из обработанного алхимическим способом лёгкого камня, горела без мерцания. Но на фоне её тревожных мыслей даже ровный свет отбрасывал по стенам странные тени, словно тревожа её ещё сильнее. В конце концов, Элизия залезла под одеяло.
«Надо уснуть, и как можно скорее. А не то, глядишь, и призраки начнут мерещиться, которых и в помине нет».
В родительском доме она спала в полной темноте, с задернутыми шторами и маской на глазах для максимального комфорта. Но в эту ночь ей стало не по себе, и она лишь прикрыла шторы, чтобы пропустить утренний свет, а лампу оставила включённой. Укрылась одеялом, украшенным серыми и чёрными узорами, и попыталась заснуть.
— Хенгель, ну рассказывай уже, как всё прошло!
Слуги и горничные дома Грендель собрались, едва закончив свою работу, и обступили Хенгеля, служившего при ужине герцога и его невесты.
— Госпожа вела себя поистине изысканно — грациозность в каждом движении, манеры за столом безупречны. Я думал, нет никого аккуратнее герцога, но госпожа ничуть не уступает. Говорила спокойно, но с достоинством. Настоящая хозяйка герцогского дома.
— Когда я увидела, как она входит через парадную дверь, я подумала, что сама богиня луны снизошла к нам. А теперь ещё и повадки соответствующие!
— Ни у кого не было такого наряда! С такой утончённостью она точно не оставит всё как есть. Уверена, она обновит убранство замка по последней моде!
Пока окружающие дружно восторгались, вспоминая первое впечатление от новой госпожи, экономка Грейс и дворецкий Педро лишь тяжело вздыхали. Дождаться сути дела им, похоже, предстояло не скоро, и Грейс, потеряв терпение, обратилась к Хенгелю:
— Всё это мы и сами могли бы заметить. Говори главное: как прошёл ужин? Было ли между ними хоть что-то тёплое? Оправдались ли наши старания?
Хенгель на мгновение замялся:
— Точно не скажу… Госпожа говорила не больше самого герцога. А вы знаете, какой у нас герцог…
Брови Педро сдвинулись, лицо Грейс стало суровым. Та повернулась к Милли:
— Госпожа делилась впечатлением о герцоге?
Милли покачала головой. Она работала исправно, но опыта у неё было ещё мало. Однако именно её выбрали в личные горничные новой госпожи, посчитав, что девушка схожего возраста будет менее обременительной для молодой невесты, лишённой всех прежних слуг. Увы, кажется, госпожа пока не готова была открыться даже ей.
— Прошёл всего один день, она, вероятно, ещё не привыкла. Всё наладится со временем.
На слова Милли все присутствующие закивали. Но лица Педро и Грейс не просветлели. В отличие от остальных, они знали, насколько непросто будет растопить сердце той, кому предстоит жить рядом с Кассием.
Они прислуживали в доме Грендель ещё до рождения нынешнего герцога, видели, как он растёт, и любили его как родного. И теперь, как старшие члены семьи, желали ему настоящего домашнего уюта и счастья в браке.
Грейс наклонилась к Педро и тихо прошептала:
— Нам придётся постараться втрое сильнее.
— Я слышала от Аарона Хааса, что семья госпожи, Серенце, весьма дружна и сплочённа. Не думаю, что ей будет легко сразу привыкнуть к здешним порядкам.
— Но ведь герцог считается лучшей партией во всей Бруншии! Не только происхождением, но и внешностью выделяется. Его, говорят, заваливали письмами с признаниями. Раз уж они под одной крышей, разве госпожа не проникнется к нему теплом?
Педро возлагал немалые надежды на внешность герцога.
— Проблемы покойного герцога были отнюдь не из-за недостатка привлекательности, — сухо заметила Грейс.
От этих слов лицо Педро вновь омрачилось. Грейс продолжила, уже с тревогой в голосе:
— Если женщина вступает в брак, покинув родной дом, и муж обращается с ней холодно, то, как бы благородна она ни была, долго не выдержит. Уйдёт… или найдёт утешение в другом человеке…
— Следи за языком!
Грейс тут же умолкла. Педро стиснул зубы и заговорил сдержанно, но твёрдо:
— Мы должны постараться втройне, чтобы не допустить позора. В этот раз мы не имеем права допустить повторения прошлого.
Пока остальная прислуга обсуждала с надеждой грядущие перемены, Педро и Грейс в полной мере ощущали важность возложенной на них ответственности.
***
Наспех ворочаясь под одеялом всю ночь, Элизия проснулась далеко за завтраком. Из уважения к новой хозяйке её никто не посмел разбудить, и, когда она наконец поднялась, ей подали лёгкий утренний приём пищи прямо в комнату, как она и просила. Пусть тяжёлые краски комнаты и не рассеялись от солнечного света, пробивавшегося сквозь окна, но забота прислуги всё же немного развеяла её мрачные мысли.
Хотя Элизию почти силой привезли в герцогский дом, свои жизненные устремления она менять не собиралась. Да, мечта жить в одиночестве и в своё удовольствие слегка сместилась в сторону, но цель — праздная, беспечная жизнь в роскоши — по-прежнему казалась достижимой.
«Если в начале немного потерпеть, потом всё наладится».
Пусть брачный контракт ещё и не составили, она уже могла предположить, что там будет написано. По её догадкам, Кассий наверняка не желает, чтобы супруга имела большое влияние на дела герцогского дома. А значит, этим можно воспользоваться как оправданием для того, чтобы по-прежнему ничего не делать.
Разумеется, в особняке было немало странностей: и убранство чересчур мрачное, и одежда слуг не только старомодна, но и, похоже, неудобна. Однако мысли о переменах как быстро пришли, так же быстро и ушли.
«Слишком хлопотно».
Чтобы что-то изменить, пришлось бы впрячься в обязанности настоящей хозяйки, а от обязанностей, как известно, так просто не отвертишься. К тому же в доме и без того давно обходились без госпожи, и, казалось, все ко всему привыкли.
Из-за отсутствия хозяйки в доме долгое время прислуга, приставленная к Элизии, действовала с некоторой неуверенностью, и это только помогало ей сохранить свою ленивую рутину.
В родном доме её куда чаще тянули в свет, приходилось следовать за новыми затеями матери всякий раз, как та увлекалась модой. Дейзи и мать то и дело затевали что-нибудь новенькое: то масла намажут, то мази какие-то, то волосы в причудливые укладки скрутят, всё в стремлении «освежить» образ.
Здесь никто не знал, как правильно обращаться с хозяйкой дома, поэтому никто не делал больше, чем она просила.
«Такая жизнь мне даже нравится больше, чем я думала».
Времени на праздное безделье у неё теперь было больше, чем когда-либо, и Элизия уже начинала думать, что это случайное обручение не несчастье, а, возможно, величайшая удача в её жизни.
***
Однако, не внешний мир, а собственное сердце Элизии оказалось тем, что нарушило покой.
Однажды днём, проведя время в своей обычной ленивой манере и выучив лишь самое необходимое по обстановке герцогского дома, она внезапно почувствовала, как тишина снова опустилась вокруг неё.
Как и в первый день, герцогский особняк даже в дневное время оставался тих, будто в нём наступала ночь. Слуги передвигались беззвучно, как тайные лазутчики. Никто не переговаривался в коридорах в её присутствии. Даже рыцари, что патрулировали сад по расписанию, казались лишь тенями.
Никто не нарушал её уединения, если она сама этого не хотела. Никто не заглядывал в её покои без нужды. Пока она появлялась к трапезе вовремя, её ленивый образ жизни был обеспечен на все сто.
«Скучно».
Для Элизии, которая нередко по целому месяцу не покидала своей комнаты в доме Серенце, это ощущение было новым.
Её привычки не изменились. Как и раньше, она проводила время в одиночестве, читала, нежилась в покоях… И всё же стало скучно. Это была не та уютная, тёплая праздность, к которой она привыкла, а холодное, тягучее чувство пустоты.
«В доме Серенце, даже если я вела себя как затворница, всегда находился кто-то, кто вторгался в мою тишину».
— Госпожа, если вы и дальше будете сидеть с такой сутулостью, к тридцати у вас спина будет, как у старушки.
— Думаю, мои уши оглохнут от твоих нравоучений раньше, чем спина согнётся, Дейзи.
— А если вы полезете в ухо той же рукой, которой только что ели печенье, крошки попадут внутрь.
Но при этом Дейзи всегда приносила ей фрукты, ставила на столик и, бурча про заботу о здоровье, заставляла выпрямиться.
То же было и с младшей сестрой Мэрион.
— Иногда мне кажется, будто в этой комнате живёт не человек, а гусеница в коконе.
— Не перепутай меня с учебником и иди учись. Разве ты сама не говорила, что каждая минута дорога, если хочешь поступить в Академию?
— Если я сделаю тебя предметом исследования, меня, пожалуй, сразу пригласят профессором в Королевскую Академию. За открытие нового вида: «человек, но не совсем».
— Вот и отлично. Если моя гениальная сестрица станет профессором, я буду жить на твоём содержании. Исследуй сколько влезет.
И пусть Элизия каждый раз отвечала в своей обычной манере — вяло и с ленцой, — Мэрион всё равно приходила к ней, усаживалась на соседний диван, раскрывала книгу и начинала листать страницы с преувеличенно громкими вздохами, попутно таская её сладости.
Когда Элизия лежала, вертясь в постели с модным романом, с дивана доносилось шуршание страниц и хруст печенья.
А потом, прежде чем она успевала это заметить, к ним присоединялась мать.
— Элизия, ты видела последний выпуск «Дамского вестника»? Говорят, сын старшего дворецкого в доме барона Сташона унаследовал должность отца и оказался очень даже недурён. Хочешь пойти со мной на встречу баронесс?
— Нет, спасибо. Любуйся «недурёным» сама, мама.
— Я не спрашивала твоего мнения. Если пойду одна, твой отец опять начнёт ворчать.
— Можешь просто перестать обсуждать других мужчин в его присутствии. А если уж так хочется, возьми с собой Мэрион.
Чаще всего к таким разговорам вскоре присоединялся отец.
— Разве не ты в этом доме смотришь на посторонних мужчин, как на булыжники на дороге? Составь своей матери компанию.
— Милый! Ты же говорил, что задержишься!
— Эээ… Вы могли бы продолжить свои супружеские перепалки за пределами моей комнаты?
Но, сколько бы Элизия ни просила, ссора продолжалась. Потом приходили Мэрион и Дейзи, порой даже старшая горничная, и её комната превращалась в настоящий бедлам.
Каждый раз Элизия поражалась: почему все непременно собираются именно у неё, когда в доме хватает и других помещений? И каждый раз ей это жутко надоедало.
Теперь же, в её покоях в герцогском доме, не слышно было ничего — кроме собственного дыхания.
Лёжа на кровати, Элизия смотрела в тёмный потолок и медленно выдыхала.
«До чего же скучно… хоть плачь».