Подозрение
После ужина, пока Милли убирала со стола, Элизия украдкой взглянула на неё.
— Милли, скажи… герцог, быть может…
Но стоило служанке поднять на неё свои ясные, доверчивые глаза, как слова застряли у Элизии в горле. Спросить у горничной, была ли у герцога прежняя возлюбленная, казалось неприличным при любом угле зрения.
«Судя по его характеру, вряд ли у него кто-то был. Если бы был, об этом судачила бы вся Бруншия, и даже до меня дошли бы слухи».
Она попыталась этим себя успокоить, однако утешение оказалось весьма слабым. В конце концов, он мог хотя бы испытывать к кому-то чувства. Элизии невольно представился Кассий — сдержанный, неспособный признаться, тихо отказывающийся от своих чувств, так и не позволив им начаться. От этого воображаемого образа на сердце стало ещё тяжелее.
— Ничего… — тихо добавила она и вздохнула.
Когда Милли закончила уборку и покинула комнату, Элизия осталась одна и невольно принялась размышлять о своих отношениях с Кассием. Они будто бы сблизились — даже целовались, — и со стороны могло показаться, что всё движется вперёд вполне благополучно.
Однако, кроме этих внешних перемен, ничего по-настоящему не изменилось. Она по-прежнему не знала, чем Кассий живёт каждый день, о чём думает, и, что важнее всего, чего он ожидает от неё как от будущей герцогини.
«Мы целуемся… а я всё ещё не понимаю, какое место занимаю в его мире. Это довольно странный порядок вещей, ведь так?»
От этой мысли Элизия невольно усмехнулась — чуть иронично, чуть грустно. Внешне всё выглядело почти как в романах, которые так любит «Дамский вестник». Но если бы кто-нибудь попросил её описать, что именно связывает её с Ледяным герцогом, она, пожалуй, не нашла бы убедительных слов.
И это обстоятельство тревожило её куда сильнее, чем любая гипотетическая соперница из его прошлого.
Слуги, казалось, искренне желали, чтобы их отношения стали теплее, однако не имели ни права, ни смелости вмешиваться или давать советы.
До того как переступить порог герцогского особняка де Грендель, Элизия смутно радовалась тому, что ей не придётся иметь дело ни со свёкрами, ни с деверями или золовками. Теперь же отсутствие хоть кого-нибудь, к кому можно было бы обратиться за наставлением или поддержкой — старшего брата, тётушки, — неожиданно обернулось тяжёлым бременем.
Даже когда Кассий порой проявлял нежность, она не могла быть уверена в его чувствах. С его обострённым чувством долга и холодной рассудительностью он вполне мог относиться к ней ласково лишь потому, что «так подобает мужу».
Оставались и другие неясности. Почему он сначала начал появляться в свете, а затем внезапно прекратил? Почему король настоял, чтобы их путешествие по случаю помолвки состоялось именно в Южном Королевстве? Кассий ни разу не счёл нужным объяснить это.
«Он мне не доверяет?»
Или же Кассий ожидал, что она, став герцогиней, будет действовать бесшумно и незаметно, словно хорошо обученная служанка, выходя вперёд лишь тогда, когда потребуется?
От одной мысли о том, что после свадьбы её ждёт подобная жизнь, Элизии стало трудно дышать. Представление о том, что ей предстоит провести годы рядом с человеком, который будет относиться к ней исключительно сдержанно и из чувства обязанности, вызвало лёгкое головокружение.
Во время помолвки она наивно полагала, что сумеет со всем справиться. Теперь же, когда очертания супружеской жизни стали куда более конкретными, тревога лишь усилилась.
Несмотря на тревожные мысли, Элизия всё же ждала, что Кассий придёт пожелать ей спокойной ночи — как делал это в последние дни. Однако ночь становилась всё глубже, а он не появлялся, и вместе с тем росли её беспокойство и раздражение.
Возможно, он всё ещё беседовал с Эмильяно ван Готтри, но сама мысль о том, что придётся лечь спать без привычного «спокойной ночи», ставшего почти обычаем, отчего-то лишала её покоя.
Наконец Элизия позвала Милли.
— Милли, не могла бы ты узнать, герцог всё ещё беседует с маркизом ван Готтри?
— Маркиз уехал вскоре после ужина.
Такого ответа Элизия не ожидала. Отпустив служанку, она легла на постель и уставилась в потолок, будто надеялась отыскать там объяснение.
Всего лишь одно пропущенное пожелание спокойной ночи — сущая мелочь. И всё же она не понимала, почему от этого на душе так тяжело.
«Это только один вечер. Он мог просто забыть», — попыталась она убедить себя.
«Нет, как он мог забыть? Мы делаем это каждый день».
От этой мысли её настроение упало ещё ниже. Казалось бы, что за пустяк — но сердце упрямо отказывалось признавать это пустяком.
Мысль о том, что её жених после единственной встречи с другом тут же вычеркнул её из головы, привела Элизию в ярость. Если сейчас он так легко о ней забывает, что же будет, когда появятся дела по-настоящему важные? Воображение тут же услужливо нарисовало мрачную картину: один забытый вечер, затем другой — и вот они уже живут под одной крышей как холодные посторонние, ещё до того как официально станут мужем и женой.
Элизия резко села на постели.
«Такого не будет».
Если занятый герцог забыл об одном вечере, то великодушная невеста вполне может ему об этом напомнить. Людям свойственно ошибаться — хотя бы изредка.
Приняв решение, Элизия уверенно поднялась и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж главного здания. Однако по мере того как она поднималась, её решительные шаги постепенно замедлялись.
«Прилично ли идти в спальню герцога без приглашения? Но с другой стороны, разве не естественно для невесты, живущей под одной крышей, навестить своего жениха?»
Разрываясь между тонкой нитью приличий и своими законными правами невесты, Элизия наконец пришла к по-взрослому трезвому выводу: куда более странно, что между ними до сих пор ничего не «продвинулось», несмотря на помолвку и совместное проживание.
«Я иду не из каких-то тайных побуждений. Это исключительно мой долг как невесты. Пожелать ему спокойной ночи — совершенно естественно. Мы ведь помолвлены, в конце концов».
Подбодрив себя этим рассуждением, Элизия снова ускорила шаг и вышла в коридор второго этажа.
Однако среди гобеленов, которые сегодня заменили на более светлые и жизнерадостные, чёрный занавес выделялся ещё заметнее, чем прежде.
Когда в герцогском особняке де Грендель меняли ткани и драпировки, Элизия однажды спросила Кассия, зачем нужен этот занавес, столь явно выбивающийся из общего убранства. Тогда он коротко ответил, что его повесил покойный герцог, и ей нет нужды об этом беспокоиться. В той сухости, с какой были сказаны эти слова, Элизии почудилась чёткая граница — словно между ними нарочно возвели стену.
С тех пор она не возвращалась к этой теме, однако манера Кассия — отчётливо отгораживаться и обозначать пределы — прочно врезалась в память.
«Как же это раздражает…»
К тому же сегодня днём она видела, как Эмильяно ван Готтри и Кассий зачем-то задержались неподалёку от этого места, а заметив её, вдруг замялись и поспешно сменили разговор.
Теперь занавес казался ей ещё более неуместным — нет, даже более вызывающим, чем прежде.
«Зачем он висит здесь? Почему его нельзя снять? За занавесом скрыто нечто по-настоящему пугающее?»
Страх и любопытство переплелись в равной мере.
В полутёмном коридоре, где свет на ночь приглушали, ткань выглядела особенно зловеще. Однако Элизия усилием воли отвела взгляд от тревожащего предмета и направилась прямо к комнате Кассия.
Оказавшись перед дверью его спальни, она постучала, прежде чем решимость успела покинуть её.
Кассий, удивлённый тем, что стучавший не назвал себя, открыл дверь. На пороге стояла Элизия.
— Элизия, что-то случилось?
Однако она не услышала вопроса.
Кассий уже собирался ложиться спать и потому был одет лишь в лёгкий домашний халат; грудь его была наполовину открыта, а тёмные пряди беспорядочно спадали на лоб. Элизия невольно приоткрыла губы и замерла, глядя на него чуть дольше, чем позволяли приличия.
Увидев, что лицо Элизии пылает, Кассий встревожился — не простудилась ли она. Он поднял ладонь и коснулся её лба. От этого движения полы его халата, завязанные наспех, разошлись ещё шире.
— Элизия?
Она, почти готовая застыть столбом и, чего доброго, уставиться на него с самым неподобающим выражением лица, поспешно пришла в себя.
— Ты… забыл… пожелать спокойной ночи.
Слова звучали сбивчиво, но Кассий мгновенно понял, о чём речь. Он действительно упустил из виду их вечерний обычай. И то, что Элизия пришла сюда лишь ради этого, неожиданно тронуло его — и даже слегка развеселило.
Той же рукой, что лежала на её лбу, он мягко обхватил её щёку и коснулся её губ лёгким поцелуем.
Получив своё короткое «спокойной ночи», Элизия уже собиралась уйти, но Кассий, не желая так быстро отпускать её, осторожно перехватил её руки и притянул чуть ближе, глядя сверху вниз.
— Ты правда пришла сюда так поздно только ради этого?
«А ради чего ещё… кроме пожелания спокойной ночи?.. Или, может быть, ради чего-то большего?»
Две мысли яростно столкнулись в её голове, будто соперницы на балу, не желающие уступать друг другу место.
Но, подняв глаза на Кассия, Элизия заметила, что, несмотря на привычную безупречную красоту, его лицо сегодня казалось более утомлённым, чем обычно.
— Ты выглядишь бледным. Тебе стоит отдохнуть.
С явной неохотой она высвободила руки. Кассий ещё мгновение удерживал её пальцы, прежде чем отпустить.
— Когда мы вернёмся из поездки по случаю помолвки, я позабочусь о том, чтобы у нас было больше времени друг для друга.
Элизия улыбнулась, развернулась и сделала несколько шагов прочь. Однако, заметив вдалеке чёрный занавес, она остановилась. Затем, словно решившись, вновь повернулась к Кассию. Атмосфера сейчас была мягче — возможно, он ответит иначе.
— Кассий, почему тот занавес висит там?
От её вопроса выражение лица Кассия изменилось мгновенно. Та мягкость, что только что ещё теплилась в его взгляде, исчезла без следа, уступив место холодной, непроницаемой отстранённости.
— Тебе не нужно этого знать, Элизия.
Резкая перемена в его тоне и ответе ошеломила её.
— Даже если я стану герцогиней и проживу в этом доме всю жизнь, мне всё равно не нужно знать?
— Если это никак не причиняет тебе неудобств, есть ли необходимость в знании?
В этот миг Элизия ясно поняла: что бы она ни спросила, Кассий не даст ей ответа.
«Что же это за тайна такая? Настолько огромная, что её нельзя доверить даже мне?»
Где-то глубоко внутри начала подниматься упрямая решимость — тихая, но настойчивая.
«Раз ты не собираешься говорить, значит, придётся узнать самой».
И в этом решении было уже не столько любопытство, сколько нечто более серьёзное — желание перестать стоять по ту сторону невидимой стены, которую он так старательно воздвигал между ними.