Подозрение
Ронан прекрасно знал: в поместье герцога Гренделя уже много лет не происходило никаких перемен. Однако с появлением новой герцогини неминуемо начнётся масштабное обновление — как внутри, так и снаружи. Учитывая размеры особняка и количество прислуги, было очевидно, что ей будет куда удобнее закупать всё необходимое оптом, через крупную торговую компанию, нежели разъезжать по мелким лавкам.
И, наконец, появился шанс — шанс вернуть всё то время и усилия, что он вложил в герцогский дом. Продолжать поставки себе в убыток, не получая с этого никакой выгоды, — такого гордость Ронана не стерпела бы.
К счастью, в арсенале Торгового дома Хаас уже имелся предмет, как нельзя лучше подходящий под запрос Тобиаса. И Ронан не собирался упускать столь удобный случай.
Хотя семья Хаасов происходила из простолюдинов, их торговая компания вела дела с несколькими соседними странами вот уже много лет и успела зарекомендовать себя как надёжный партнёр. Однако настоящий рост начался, когда отец Ронана женился на дочери другого купеческого дома, торговавшего преимущественно с мелкими дворянами. Так две компании объединились, превратившись в одну из ведущих торговых сил Бруншии.
Но стоило отцу досрочно уйти на покой, как управление перешло в руки ещё молодого Ронана Хааса. Многие опасались, что он не справится, а конкуренты поспешили воспользоваться моментом. Однако Ронан, обладая не только основательной подготовкой и природной хваткой, но и одним весьма необычным преимуществом, сумел не просто удержать позиции, но и упрочить их.
Тем преимуществом была его внешность — эффектная, притягивающая взгляды.
С самого детства Ронан, как истинный сын купца, был наблюдателен и смышлён и рано понял: при правильном подходе красота — это тоже капитал.
— Обещаю, Ирен, никому не скажу, что ты дала мне больше торта. Ну пожалуйста, всего один кусочек, один!..
Не исполнилось ему и пяти, а он уже взмахивал мягкими рыжевато-золотыми локонами и хлопал влажными глазами, как оленёнок. Даже самые строгие горничные не могли устоять перед этой невинной мольбой и тайком угощали его сладостями.
Со временем ангельская детская внешность превратилась в обаяние юноши с поистине недетским взглядом. Ронан быстро заметил, как изменились взгляды, которыми его провожали, и что за этими взглядами стояло.
Однажды, помогая отцу в делах компании, сам того не понимая до конца, он оказался в переговорной комнате рядом с ним, когда туда вошла знатная дама средних лет, известная своей требовательностью. Она заявила, что ищет подарок мужу ко дню рождения.
С первой минуты её взгляд то и дело останавливался на юном Ронане, стоявшем у отца. Нервничая, он попытался уследить за её выражением лица, и в этот момент, выставляя перед ней одну из дорогих вещиц, поскользнулся. Тяжёлое украшение выскользнуло из рук — и с глухим стуком угодило прямо ей в колено.
— Да что это такое?!
Ошарашенный Ронан растерянно застыл. Дама вскочила, крича больше от оскорбления, чем от боли. Его отец тут же принялся извиняться, но гостья и слышать ничего не желала, уже собираясь уйти.
Ронан понимал: если отпустить её вот так, пострадают и продажа, и честь его отца как главы компании. И потому — в отчаянной попытке спасти ситуацию — он опустился на одно колено, осторожно коснулся подола её платья у самого колена и, используя тот самый приём, что столько лет работал с горничными, произнёс самым жалобным голосом:
— Миледи, я был ослеплён вашим изяществом — и допустил непростительную неловкость. Простите меня… проявите великодушие.
Когда знатная дама опустила взгляд, то увидела на коленях перед собой ещё не повзрослевшего, но уже поразительно красивого юношу, молящего о прощении. В его изящной, тонкой фигуре уже читались очертания будущего красавца. И в тот миг в ней что-то дрогнуло — нечто опасное и доселе неведомое.
Она с трудом подавила вспыхнувший румянец и нахлынувшие чувства, едва слышно откашлялась и снова опустилась на стул. Ронан Хаас осторожно протянул руку к её колену — туда, где упало украшение, — и тихо спросил:
— Я боюсь, что на такой нежной коже может остаться синяк. Позвольте мне приложить мазь — чтобы не осталось следа?
Дама молча кивнула. Ронан подал отцу знак — тот, пребывая в полном недоумении от происходящего, поспешил за мазью. Пока он отсутствовал, Ронан, точно лисёнок, юрко подсел к даме ближе, овевая её обаянием и ловкостью.
Когда отец вернулся, Ронан с необычайной заботой приподнял подол её платья и, словно прикасаясь к драгоценности, нанёс мазь на её колено. Затем обвил место чистой шёлковой лентой.
Опустив подол обратно, он аккуратно пригладил его ладонью. А дама тем временем выдохнула, словно только что пережила нечто глубоко личное. На вежливый вопрос отца Ронана о том, не нашлось ли среди товаров чего-нибудь по душе, она вздрогнула от его голоса, поспешно указала сразу на половину представленных вещей — в том числе и на злосчастное украшение — и стремительно оформила покупку, после чего так же поспешно покинула зал.
Ронан же испытал торжествующее удовлетворение: не только загладил свою вину, но и заключил солидную сделку. Он обернулся, ожидая похвалы отца.
— Немедленно ступай домой.
— Отец?
— Я хочу надеяться, ты не понимал, что именно сегодня сделал. Хотя, по правде, неважно — понял ты или нет. Видно, я плохо тебя воспитывал. Ступай. И задумайся над этим.
Лицо отца, всегда приветливое, сейчас стало холодным и строгим. Ронан не посмел возразить. В тот же вечер он получил от отца суровый выговор.
Тот напомнил ему, что, несмотря на возраст, подобное поведение недопустимо. Купец может быть искусным, но не должен опускаться до того, чтобы соблазнять женщин, словно проходимец. Даже для торговой компании, готовой продать что угодно, существует черта, которую нельзя переступать.
— Какая же это черта?
— Ты и вправду спрашиваешь, будто не знаешь?
— Но ты сам всегда говорил, отец, что истинный купец должен суметь продать песок в пустыне Трана, лёд — в снегах Хвиорта, пейзаж — слепому, а флейту — глухому. А теперь говоришь, что есть какая-то граница, и я не понимаю, о чём речь.
— Я говорил, что ты должен уметь продать любому, но не говорил, что ради этого нужно жертвовать совестью и честью! Мне и это пояснять?
Ронан замолчал.
В его памяти всплыл взгляд той дамы, её дрожащий голос, её внезапный уход… И тогда, сопоставив всё это с упрёком отца, он, наконец, понял, что именно произошло и что именно он сделал.
— Ага! Значит, эта благородная дама прятала вожделение ко мне, а вместо того, чтобы признаться, просто скупила полмагазина! Но ведь самое желанное — меня — она купить не смогла, верно? Так что обязательно вернётся, чтобы увидеться со мной снова!
— Ронан Хаас!
Отец был потрясён. Закричал, возмущённый тем, что сын на полном серьёзе называет самого себя товаром. Но Ронан только довольно улыбался, будто внезапно разгадал важную загадку.
— Отец, ну что ты. Я не настолько безрассуден. Не стану использовать себя вслепую и не переступлю грань дозволенного. Можешь не волноваться.
Он продолжал уговаривать недоверчивого отца словами, которые тот хотел бы услышать. А тем временем, за этой показной рассудительностью, его острый ум и совесть, и без того не слишком обременённая, уже подсчитывали, какие из его достоинств стоит задействовать и как именно их преподнести.
«Те, кто получил желаемое, в лавку не возвращаются. А вот те, кто почти дотронулся — обязательно придут снова».
Годы работы в Торговом доме, умение избегать взгляда отца и ловко пользоваться своей юностью позволили Ронану Хаасу отточить искусство обольщения до филигранной тонкости. Он подбирал подход к каждому — не переходя черту, но водя по самому её краю, вызывая волнение, трепет, желание… и, в итоге, заключал сделки.
Первое, что он сделал, унаследовав компанию, — слил в «Дамский вестник» информацию о себе, будто случайную: «Глава Торгового дома — молодой повеса с лицом ангела».
Среди купцов хватало таких, что, разбогатев, начинали копировать повадки аристократии: ходили с прямой спиной, обросли манерами и дрожали при одном только слухе о сплетнях, будто старые графини.
«Ерунда. Притворяться чопорным в ущерб репутации компании — вот где настоящее безумие. Особенно если слухи работают тебе на пользу».
Ронан знал: известность как привлекательного молодого главы торгового дома, имя которого то и дело всплывает в «Дамском вестнике», продвигает компанию куда лучше, чем расхваливание собственных товаров на каждом углу.
Причём, несмотря на свою славу, он никогда не крутил романы сразу с несколькими. Всякий раз выбирал одну и относился к ней так, будто она была для него единственной.
Особенно же он преуспел в расставаниях. Прощался так трагично и душераздирающе, что всякая дама, с кем он когда-либо был, искренне верила: он ушёл потому, что любил слишком сильно. Даже если вскоре он появлялся рядом с другой, прежняя была уверена — он просто пытается её забыть.
Причина столь осторожной стратегии была проста: если оставить после себя неудовлетворённую женщину, её обида могла перерасти в скандал. А уж если слухи выйдут за дозволенные пределы — отец не простит. Это была та самая тонкая грань, о которой он говорил, и которую Ронан, хоть и со скрипом, но всё же уважал.
Да и улыбка Ронана действовала не только на женщин — она обезоруживала и мужчин.
— Ох… Вы влюблены в ту даму? Простите, я не знал. Поверьте, если бы я догадался, ни за что бы не вмешался…
Когда Ронан улыбался с притворной наивностью — будто светился изнутри, — или смотрел с печалью, в которой отражалась вся скорбь мира, никто — ни женщина, ни мужчина — не мог по-настоящему сердиться на него. Большинство проблем он умел уладить именно так.