Столкновение
Маленький Кассий проснулся в своей постели. По густой тьме за окном было ясно — стояла глубокая ночь.
Он тихо поднялся, решив выбраться через окно. План казался простым: пересечь материнский сад, пробраться через лесок за большим прудом — и исчезнуть.
Но его поймали ещё до того, как он достиг сада.
После этого стража усилилась. Караул выставили не только у дверей, но и внутри покоев. За ним следили, словно за опасным преступником, а не за ребёнком.
Он предпринимал новые попытки — выбирал иные пути, выжидал, пробовал ускользнуть в разное время. Однако всякий раз его перехватывали ещё прежде, чем он ступал за пределы сада.
Для мальчика было невозможно обмануть элитную охрану герцогского дома. Осознав, что побег невозможен, Кассий стал искать утешение иным способом. В перерывах между уроками с наставником он тайком пробирался в комнату матери.
Там всё оставалось прежним — тихим, нетронутым, словно хозяйка лишь ненадолго вышла и вот-вот вернётся. Лёжа на кровати, положив голову туда, где Маркиела обычно сидела и читала ему книги, он закрывал глаза и представлял, будто она всё ещё рядом.
Кассий медленно подошёл к постели.
Как раз в тот момент, когда он собирался приподнять полог, по полу прокатился грохот тяжёлых шагов.
В этом доме, где даже дыхание слуг становилось тише в присутствии Айсара, лишь один человек позволял себе ходить столь шумно.
Мальчик инстинктивно обернулся и отступил.
Голос раздался сверху.
— Та женщина превратила моего сына в жалкое подобие человека — точная копия Роксен.
От этих слов юный Кассий вскинул взгляд так резко, что, казалось, из его глаз вот-вот посыплются искры.
Высокая тень перед ним лишь усмехнулась — холодно, с издёвкой.
Дни потянулись однообразной чередой — сон, пробуждение, занятия. Запертый в своей комнате, Кассий перестал понимать, сколько времени прошло.
И вот однажды ему позволили выйти.
Первым делом он направился туда, куда стремился всё это время — в материнскую комнату. Но, подойдя к двери, он замер. Проход был закрыт тяжёлым, тёмным занавесом.
Сколько бы Кассий ни пытался отдёрнуть занавес, прикосновение к ткани отзывалось в ладонях резкой, словно электрической болью. Даже если он с разбега бросался на занавес всем телом, в ответ раздавался оглушительный удар — будто сама ткань отталкивала его с яростью живого существа.
Побеждённый, Кассий возвращался в свою комнату.
Вскоре началась строгая, неумолимая муштра — якобы ради «восстановления его надломленного духа». С утра и до глубокой ночи он переходил от одного наставника к другому, оставаясь запертым в стенах герцогского особняка.
Дни сливались в бесконечную цепь уроков, правил и требований. Со временем Кассий стал ловить себя на мысли, что хотел бы поступить в обычную академию.
Наследники знатных родов, как правило, отправлялись туда в возрасте тринадцати–пятнадцати лет, чтобы пройти трёхлетнее обучение. Лишь особо одарённым дозволялось вступить раньше.
Наконец он набрался храбрости и попросил отца позволить ему учиться в академии.
Каждый раз ответ был одинаков.
— Ты ещё не готов.
Наставники менялись часто. Ни к одному из них Кассий не успевал привязаться. Вне уроков Айсар лично продолжал лепить из сына своё отражение — холодное, безупречное, лишённое сомнений.
Когда же Кассий перестал задавать вопросы и выражать несогласие, Айсар объявил, что сын «готов», и отправил его в академию.
С точки зрения герцога, прежняя слабость мальчика наконец стала приемлемой.
В академии Кассий изучал лишь те предметы, которые были одобрены отцом, и ровно настолько, насколько требовалось. Его успехи были безупречны. Однако за пределами учебных занятий он не проявлял ни малейшего интереса к чему-либо.
Происхождение, внешность и выдающиеся способности привлекали к нему немало поклонников и поклонниц. Но холодная отстранённость быстро отталкивала тех, кто пытался приблизиться.
Его равнодушие и замкнутость становились поводом для пересудов, однако статус наследника герцогского дома лишь усиливал ореол загадочности.
Кассий де Грендель выглядел человеком, которому не нужно ничьё одобрение — и который, возможно, давно разучился его ждать.
Из всех, кто пытался приблизиться к нему, остался лишь один — Эмильяно ван Готтри, безапелляционно объявивший себя его другом. Кассий прекрасно понимал, что намерения Эмиля не столь уж бескорыстны, однако, поскольку тот не причинял вреда и не вмешивался в чужие границы, он позволил ему остаться рядом. Так Эмильяно стал единственным, кого можно было назвать его другом.
Ещё одним человеком, сохранившим место возле него, был Аарон Хаас — выбранный Кассием в помощники исключительно по способностям, без оглядки на происхождение или положение в обществе. За годы учёбы это были единственные узы, которые он допустил.
Жизнь после окончания академии почти не изменилась — и всё же стала иной.
Айсар начал передавать сыну всё больше обязанностей по управлению герцогским домом, однако строгая дисциплина никуда не исчезла. Физических наказаний не было, но бесконечные тренировки, изматывающие наставления и холодная требовательность постепенно вытравили из Кассия тоску, гнев, печаль — и вообще всякое чувство.
Такие вещи, в конце концов, были излишни для наследника герцогского рода. Важно было лишь одно — безукоризненно исполнять замыслы отца. Решения Айсара всегда объявлялись безупречными, направленными на благо герцогства и королевства. Они не подлежали обсуждению.
Со временем Кассий перестал испытывать любопытство. Действия Айсара казались ему непогрешимыми, его мерила — абсолютными, а слова — неоспоримыми. Его собственная роль заключалась в том, чтобы преданно воплощать отцовскую волю.
Как верный сын Айсара де Гренделя, наследник герцогства Грендель и защитник королевской семьи, Кассий знал своё место и долг.
Элизия осторожно убрала со лба Кассия уже тёплую ткань и опустила новую в миску с холодной водой. Отжав её, она вновь приложила к его лбу.
Служанка пыталась убедить госпожу поручить уход лекарю или хотя бы оставить это дело прислуге, но Элизия не уступила.
— Почему он до сих пор не приходит в себя? — тихо спросила она, больше себя, чем кого-либо ещё.
Ни придворный лекарь, ни Эмильяно не могли дать определённого ответа.
Элизии казалось, будто во всём виновата она одна.
Кассий лежал в постели аккуратно, почти безупречно — скорее как изящная натюрмортная композиция, чем как больной. Если бы не капли пота, выступившие на коже от сильного жара, можно было бы решить, что он просто задремал после утомительного дня. Для Элизии это зрелище казалось пугающе нереалистичным.
Сразу после того как Кассий потерял сознание в комнате покойной герцогини, дворецкий и Эмильяно поспешно перенесли его в спальню. Элизия последовала за ними. У неё не было ни времени, ни душевных сил, чтобы задуматься о том, что впервые входит в покои своего жениха при столь неподобающих обстоятельствах.
Едва Кассия уложили на кровать, его лоб стал горячим, словно раскалённый металл, и вскоре началась лихорадка.
Обычный человек в таком состоянии стонал бы и метался, но даже без сознания Кассий закусил губу, будто стараясь не издать ни звука. Глядя на это упрямое подавление боли, Элизия почувствовала, как у неё сжалось сердце.
«Какой же жизнью ты жил… если даже во сне не позволяешь себе слабости?»
Она не могла вообразить всего, через что он прошёл.
Эмильяно, отпустив остальных слуг, тихо произнёс:
— Я не могу утверждать наверняка без более тщательного исследования, но, по-видимому, его состояние связано с занавесом.
Элизия и сама склонялась к этому выводу. Кассий не был человеком, способным упасть от простой усталости. Разве лекарь не говорил, что он с детства почти не болел, даже простуды избегал? И вот — почти сразу после того, как загадочный занавес был сорван, он лишился чувств. Слишком уж явным казалось совпадение.
По этой причине Эмильяно взял образец его крови для изучения, намереваясь разобраться в происходящем с помощью своих знаний. И всё же мысль о том, что обычная ткань способна довести человека до подобного состояния, звучала абсурдно.
«Это не может быть из-за занавеса… ведь так?»
Или, быть может, это было не столько сомнение, сколько отчаянная надежда. Элизия молилась лишь об одном — чтобы её безрассудный поступок не стал причиной нынешнего страдания Кассия.
Ничего нельзя было утверждать наверняка. Лишь Эмильяно и Элизия стали свидетелями того, как герцог лишился чувств. Они решили сохранить случившееся в тайне — даже от прислуги. Пускать слухи не имело смысла. Официально объявили, что герцог пал жертвой переутомления, вызванного подготовкой к поездке в южные земли.
— Я вернусь, как только получу результаты, — сказал Эмильяно перед уходом.
Когда он покинул комнату, вошла служанка, чтобы помочь с уходом. Элизия подробно рассказала лекарю и девушке о настоях и отварах, которые принимала во время своих лихорадок в доме Серенце. Она не знала, поможет ли это, но слишком боялась думать дальше. Потому сосредоточилась лишь на одном — заботе о Кассии.
К вечеру его состояние казалось немного лучше — жар слегка спал. Однако сознание так и не вернулось. Временами мышцы напрягались, словно Кассий противостоял невидимому врагу, а сжатые зубы едва слышно скрипели, будто он подавлял стон.
Элизии казалось, что нечто удерживает его — цепко, упрямо, не позволяя вернуться.
Старшая горничная и дворецкий настаивали, чтобы госпожа отдохнула, но Элизия отказалась.
«Если я уйду сейчас… вдруг он не вернётся?»
Она пообещала сменить себя, если устанет, и осталась у постели. Милли принесла ей крепкий кофе и простые закуски, которыми она поддерживала силы.
Когда тело Кассия, только что казавшееся спокойным, вновь напряглось, Элизия осторожно убрала прилипшие ко лбу влажные пряди. Её прикосновение словно достигло его — напряжённая челюсть постепенно ослабла.
Она наклонилась к его уху и прошептала:
— Прости. Если бы я знала, что всё обернётся так, я бы…
Слова оборвались.
Желание понять своё место в этом доме и в его жизни было искренним. И за это она не могла просить прощения.