Подозрение

Вернувшись в Дворец управления, Аарон принялся за доклад герцогу.

— По словам наставницы Долорес, госпожа Серенце в детстве не только проявляла редкий ум, но и с большим рвением предавалась учёбе до одиннадцати лет. Однако, приблизительно с двенадцати, будто потеряла к учению всякий интерес. Хотя занятия продолжались ещё около двух лет, она не проявляла желания поступать в Академию.

— Случилось ли с ней что-то серьёзное? Может, болезнь? Почему перемена столь резкая?

— Я слышал нечто, что, быть может, связано. Несмотря на утрату интереса, она исправно отвечала на все вопросы, демонстрируя хорошее знание материала — более того, порой говорила о вещах, которым её вовсе не учили. Однако выглядело это так, будто она нарочно избегала показывать, на что способна.

Для посторонних поведение Элизии и в самом деле могло показаться странным. Но ведь она не могла внезапно заявить, будто помнит тяготы прежней жизни, изменила направление судьбы и поставила себе цель — прожить нынешнюю жизнь праздно и безмятежно.

— Не понимаю. У неё нет соперников, а семья готова поддержать её во всём — зачем же скрывать свои способности?

— Возможно, это связано с тем, о чём я скажу далее. Примерно с того же возраста госпожа Серенце стала отказываться от участия в собраниях молодых отпрысков знати. Но одно собрание она продолжала посещать неизменно — чаепития дочери графа Кумарана. Ходили слухи, будто она избегает светских встреч, но именно туда являлась регулярно.

— И граф Кумаран приобретает предметы роскоши и необходимые товары через семью Серенце… Ранее я полагал, будто этот род, занимая более низкое положение, лишён честолюбия и придерживается нейтралитета в политике. Похоже, я глубоко ошибался.

Судя по письму Серы ван Кумаран, их с Элизией связывали близкие узы, вне зависимости от отношений между семьями. Если доклад Аарона соответствовал истине, то Элизия, начиная с двенадцати лет, нарочито прятала свои дарования, сблизившись с дочерью графа ради некой задачи, связанной с домом Кумарана.

Двенадцать лет — возраст, кажущийся юным лишь несведущим. Для детей амбициозного дворянства это время, когда уже вовсю строятся замыслы. Ведь обучение наследников обычно начиналось с трёх лет, и в двенадцать они уже могли стать орудием в руках семьи.

Оглядываясь назад, было подозрительно, что семья Серенце поначалу отвергла предложение о браке, а затем внезапно изменила своё решение. Возможно, они отказались, зная, что Сера ван Кумаран предназначалась для обручения с домом Грендель, и лишь когда та возможность рассеялась, приняли предложение, посоветовавшись с графом.

Однако всё это оставалось лишь догадками Кассия. Как случилось, что ни Королевская разведка Бруншии, которую он лично возглавлял, ни торговая сеть Хаасов не уловили ни малейшего намёка на то, что Серенце втайне поддерживает графский род?

Чтобы определить, насколько глубоки эти связи и каковы истинные намерения невесты, требовалось прибегнуть к методу. Герцог поднялся со стула и отправился за этим самым методом.

***

Профессор Эмильяно, преподаватель алхимии в Королевской Академии высших наук, уже несколько дней спал на диване в лаборатории, не покидая её даже ночью. Вокруг него, завернувшись в одеяла, скорчившись на походных лежанках, дремали усталые помощники.

Внезапно дверь с грохотом распахнулась, и дремавшие учёные в испуге подняли головы. Завидев герцога, они в спешке собрали одеяла и ретировались прочь. Кассий, дождавшись, пока последний покинет лабораторию, закрыл за ним дверь и подошёл к спящему Эмильяно.

— Эмиль, проснись. Мне нужно кое-что.

Тот не отреагировал даже на лёгкую встряску, и тогда Кассий, действуя с явной привычностью, обхватил его длинные серебристо-голубые волосы и дёрнул вверх.

— Ай! Волосы, волосы! Чёрт, ты выдрал мне все волосы!

— Проснулся?

— Почему ты всегда будишь меня, дёргая за волосы?!

— А разве ты не притворялся спящим, просто потому что тебе было лень вставать?

С усилием откидывая волосы назад, Эмильяно сел на диван.

— Стоило только затихнуть на пару дней, как ты снова пришёл с какой-то нелепой просьбой?

— Ты как-то упоминал, что существует препарат, применявшийся при допросах иностранных шпионов.

— Какой именно? Тот, от которого внутри всё горит, или тот, при котором сердце стынет, будто в ледяной хватке? Или ты имеешь в виду обыкновенное сывороточное зелье правды?

Кассий на миг задумался, прежде чем ответить:

— Я не собираюсь прибегать к пыткам. Мне нужно понять, о чём человек думает. Кажется, ты упоминал, что разрабатывал нечто вроде сыворотки правды, но без крайностей.

— М?.. А, ты про это? Разве тогда тебя это интересовало?

Эмильяно направился к книжному шкафу в углу лаборатории. Шкаф был тяжёлый, из плотного дерева, с укреплёнными металлическими створками. Учёный приложил ладонь к пластине из слабо мерцающего минерала и произнёс заранее заданный пароль. Замок признал слова, и двери мягко отворились.

Противоположно надёжной внешности, внутренности шкафа мало чем отличались от беспорядка в самой лаборатории. Вперемешку лежали разномастные зелья, руды, недоделанные приборы, инструменты и папки с бумагами, готовыми в любой миг рухнуть вниз.

Пока Эмильяно рылся в этом хаосе, Кассий спокойно осведомился:

— Он готов?

Учёный резко повернулся к герцогу и воскликнул:

— Как он мог быть готов, если мне перекрыли финансирование!

Кассий скрестил руки на груди и неторопливо постучал пальцами по локтю — жест, не терпящий возражений. Эмильяно, вздохнув, продолжил объяснение:

— На совете ты тогда заявил, что результаты ничтожны, и Его Величество велел прекратить работу. Средства направили на другие исследования. А теперь… когда проект давно заморожен, ты явился искать его, будто ни в чём не бывало.

— Если бы ты и впрямь верил, что в нём есть толк, то сумел бы уговорить короля продолжить.

Эмильяно скривился.

— Да уж… По правде сказать, особой надежды и не было. Если взглянуть с другой стороны — можно назвать наполовину успешным, но для допросов пользы мало. Гораздо эффективнее обычные сыворотки. Сейчас… секунду… вот!

Он вытащил из глубины шкафа небольшую деревянную коробочку.

Коробка была размером с две раскрытые мужские ладони. Внутри лежала мягкая ткань, в которую бережно вложены пять пар пилюль — жёлтые и синие, каждая парой.

Кассий взглянул на содержимое и спросил:

— Воздействие должно быть незаметным для цели. Как их применяют?

— Жёлтую даёшь тому, чьи мысли хочешь услышать, синюю — себе или тому, кто хочет эти мысли узнать.

— Побочные эффекты? Продолжительность действия?

— Побочек нет. Эти пилюли временно усиливают ментальную резонансность между двумя людьми. Представь, будто открывается канал. Жёлтая усиливает мысленные волны человека и посылает их наружу, а синяя позволяет другому улавливать эти волны особенно чувствительно.

По описанию средство выглядело весьма полезным. Так почему же Эмильяно счёл его неудачей?

— В теории, тот, кто принял синюю, должен был слышать все мысли жертвы. Но человеческий разум оказался куда крепче. Сколько ни усиливай формулу, всё равно не услышишь всё. Уловить можно лишь малую часть — мысли, направленные на общение.

То есть только такие, что звучат внутри, как если бы человек хотел произнести их вслух, но по какой-либо причине молчит.

— Например, если один из моих учеников примет жёлтую, а я — синюю, и он подумает: «Ненавижу профессора Эмильяно, хоть бы он сгинул», — я этого не услышу. Это — внутреннее ворчание, никому не адресованное.

Эмильяно усмехнулся, прекрасно зная, чем его наградили бы ученики, будь у них воля.

— А вот если он мысленно взмолится: «Пожалуйста, дайте нам меньше заданий», — и направит это ко мне, тогда я услышу. Разумеется, ни один из них не решится вымолвить такое вслух. Но если в голове прокрутится: «Пусть кто-нибудь уже заберёт нашего профессора прочь» — и это дойдёт.

— Значит, слышно только, если мысль обращена к кому-то? Если нельзя прочесть всё — толку мало.

— Вот именно. Поэтому я и забросил исследование. Эффект длится непостоянно — от трёх до шести часов. Даже если дать сразу пять пилюль, восьми часов всё равно не перескочишь.

Эмильяно добавил, что пилюли можно растворить в чае или подмешать в еду. Теоретически экстракт даёт едва заметный кисловатый привкус, но пока ни один из студентов не заподозрил в еде ничего странного.