Я помогу тебе

— Подожди.

Лин Тянь всё-таки перебил её, хотя видел, как дрожат её плечи.

— Астма?

— Да, — тихо ответила Гань Янюй. — С рождения. Обостряется, когда я нервничаю. В последние годы стало хуже.

Он замолчал. Мысли в голове выстроились в цепочку и вдруг рассыпались.

Астма.

Для обычного человека это тяжело, но не приговор.
А вот для музыканта, который должен держать дыхание, контролировать ритм, выдерживать сцены и долгие выступления… это могло стать настоящей стеной.

Но это была не та стена, которую он себе вообразил.

Лин Тянь на мгновение прикрыл глаза. Всё это время он был уверен, что счёт идёт на дни.

— То есть… — он выдохнул, — никакого смертельного диагноза нет?

— Нет! — Гань Янюй растерянно посмотрела на него. — С чего ты вообще это взял?

Он шагнул к ней и взял за плечи. Не грубо, но крепко.

Она вздрогнула, как настороженный зверёк, и подняла на него большие глаза.

— Это хорошо, — тихо сказал он. И впервые за ночь его голос стал по-настоящему мягким.

С плеч будто сняли невидимый груз. Всё, что он пытался изменить, вдруг оказалось не борьбой с неизбежным, а борьбой с обстоятельствами. А обстоятельства — это уже совсем другая история.

И тогда внутри него вспыхнуло раздражение.

— Твой дедушка лежит в больнице. Твоя мечта ещё даже не началась. А ты уже собираешься сдаться?

Гань Янюй вздрогнула.

— Если ты сейчас исчезнешь, что останется? Кто будет ждать, пока он откроет глаза?

Он говорил быстро, сдерживая себя изо всех сил, чтобы не перейти границу.

— Ты говоришь, что хочешь играть всегда. А как только стало трудно — сразу отступаешь?

Она сжала пальцы и опустила взгляд.

— Прости…

Лин Тянь отпустил её. Она покачнулась и опустилась на землю, переводя дыхание. Несколько секунд было слышно только шум ветра и далёкий гул машин.

Потом она заговорила.

— Два дня назад вернулись мои родители.

Он замер.

— Они против музыки. Всё, что дедушка хранил для меня — награды, дипломы — они выбросили.

Каждое слово звучало спокойно, почти бесцветно.

— Агентство расторгло контракт. Больше ни соревнований, ни сцены.

И вот тогда всё стало ясно.

Не болезнь.
Не страх.

А пустота, которую оставили после себя люди, вернувшиеся лишь для того, чтобы всё разрушить.

Если единственным смыслом было исполнить мечту дедушки — и эту мечту отняли…

Что тогда остаётся?

Гань Янюй поднялась, слегка покачнувшись.

— Но спасибо тебе, Лин Тянь.

Он моргнул.

— История о той виолончелистке… я поняла. Пока можешь держать инструмент — нужно играть.

— Правильно, — кивнул он.

— Я буду ждать, пока дедушка проснётся. Сколько бы ни потребовалось.

— Вот и отлично.

— И продолжу играть.

Лин Тянь глубоко вдохнул. Теперь разговор стал реальным.

— Нет агентства? И что? Играй как независимый музыкант. Тебе восемнадцать. Ты уже не обязана жить по их указке.

В его голосе мелькнула тень собственного прошлого.

Гань Янюй задумалась.

Жить одной — страшно.
Но ведь он смог.

— Это не так просто, — тихо сказала она. — Без поддержки всё придётся начинать с нуля.

— А мечта?

— Кубок Кёльна, — ответила она без колебаний. — И чтобы наша классическая музыка звучала во всём мире.

Её голос больше не дрожал.

Путь был длинным: городские конкурсы, провинциальные, национальный чемпионат, и только потом — международная сцена. Без имени, без связей, без финансирования.

Она опустила голову.

И в этот момент горизонт посветлел.

Небо медленно переходило из тёмно-синего в серебристо-голубой. Первые лучи солнца коснулись крыш города внизу, разливаясь мягким золотом.

Гань Янюй моргнула.

— Уже утро?..

— Гань Янюй.

Она обернулась.

Лин Тянь стоял на перилах, балансируя с неожиданной уверенностью. Ветер трепал его рубашку, а за спиной расцветал рассвет.

Он повернулся к ней и, чуть прищурившись, указал прямо на неё.

— Я помогу тебе.

Сказано было просто.
Без громких обещаний.

Но в этих словах не было ни сомнения, ни колебания.