Как обрести свой голос

И хоть сейчас обрывать нить повествования будет крайне специфичным решением, однако лучшего места и момента не найти, дабы рассказать о том, каких трудов нашей юной грешной душе с розовыми волосами стоило организовать и подготовить себя к сразившему наповал самого громогласного Гордыню концерту. Ибо быть всеобщим любимцем и чудом, вселяющим в чужие сердца надежду и покой — это вовсе не так просто, как вам может показаться!

***

Как мы уже знаем, жизнь в гильдии Опадающей Сакуры у Страсти оказалась тем самым кошмаром, который она нарочно навлекала на себя всё то время, что провела после общего семейного решения «отпустить» Гордыню. Но, на удивление, ей, по первой, оказалось куда сложнее, нежели она предполагала, смириться с тем, что теперь она вынуждена была заботиться о самой себе сама. Чему она так и не научилась за все те годы, что провела с лучшим из возможных для этого учителем в виде старшей сестры, Гнев.

А так как ничего в ней самой, кроме её сил, окружающие её люди не видели, то по первой она вся ходила в скомканной одежде с распущенными, вечно заплетающимися, лезущими в глаза волосами, к которым она банально боялась прикоснуться. На официальные выходы в свет, конечно, глава собирал целую стаю служанок, дабы те привели её в порядок и нарядили и загримировали под стать принцессе с восточных островов, однако когда они это делали, Страсть с легкостью могла заметить, как же дрожали их руки и сколь молчаливы они были.

Однако когда же дело доходило до закулисных обсуждений, то тут в обсуждение готов был включится каждый из населяющих дворец: прислуга придумывала ей всё новые и новые, роднящие её больше с чудищем из легенд или духом черты, а члены высших семей постоянно придумывали, как бы использовать её силы, дабы заполучить больше власти в Союзе/в другой гильдии/на Востоке/на Западе/или даже, что было наиболее пугающе — в собственной гильдии. И как плотно Страсть не закрывала бы двери, прикладывала ладони к ушам и напевала в голове спасительную мелодию, она не могла перестать слышать эти голоса. Что в какой-то момент, словно стали частью её скромной крохотной комнаты с деревянными полами, дверьми и потолком под восточный традиционный стиль.

Ей не раз хотелось выпустить свои волосы на волю и пронзить всех злословящих, дабы заставить замолчать или выставить себя дураками на потеху публике. Но чем больше времени она проводила, тем отчетливей понимала, что в таком случае ей придется, в конечном итоге, поработить здесь всех. Ибо не было ни единой души, как ей тогда казалось, кто готов был сопереживать ей. Гораздо удобнее для всех было видеть её в виде какого-то призрака, запертого внутри особой комнаты-сосуда, которую открывать требовалось лишь по необходимости.

***

Но всё изменилось после того дня, когда члены высших семей настолько разошлись во мнениях, что все внутренние помещения дворца главы наполнились звоном стали, реками крови и криками боли. Тогда она еще не понимала всего масштаба трагедии, а потому, когда один из охранников схватил её за шкирку и выкинул на улицу, то ожидала худшего. Однако даже если он и не просто действовал по приказу главы, а надеялся сотворить что-то дурное, мы об этом никогда не узнаем, ведь стоило ему только отвлечься, как огненная стрела пронзила его голову и обрушила мертвое тела на хрупкую, истощавшую и ослабшую, ослеплённую непривычно ярким дневным светом Страсть. Ей казалось, что вот так она и умрёт, задохнувшись под трупом этого тучного, погруженного в тяжелые доспехи охранника, но на самом деле он послужил ей прикрытием, что не позволил подоспевшим убийцам её найти.

Хотя были ли то убийцы, на самом деле, она не знала. Просто все люди во дворце в тот момент казались ей убийцами, душегубами, насильниками и пленителями. Черными тенями с горящими кроваво красным глазами. От которых непременно нужно было бежать. Бежать без оглядки. Не обращая внимания на нарастающую толпу зевак близ дворца на центральной площади. Никто из них не мог различить в перемазанной обгоревшей плотью и кровью дурнушке в еле держащемся на ней кимоно «принцессу» их гильдии Страсть, а потому не старался остановить. А значит она могла спокойно бросить всё и сбежать.

Но как только некоторые из людей начали подбираться к дворцу всё ближе, не страшась заглушаемых плотными каменными стенами звуков воя и бушующего внутри смертоносного танца пламени, ветра, земли и вод, то она застыла на месте, не в силах сдвинуться. Её волосы, изначально, машинально потянулись к этим людям, дабы остановить их и увести в сторону. Однако вскоре ей стало понятно, что удержать все здесь присутствующих она не сможет, ибо свою силу всё это время она не тренировала, так как боялась даже использовать.

***

И вот тогда-то у неё разум совершенно затуманился: ибо о том, что было дальше, ей пришлось узнавать и по крупицам собирать уже из свидетельств очевидцев. Делая это внутри всё той же комнатушки, что охладела и лишилась былых перешептываний из-за стены. Более никто не мог ей помешать спокойно бродить по опустевшим массивным и мрачным коридорам, однако приближаться к тому месту, где должен был заседать глава, ей не хотелось и без предупреждений всякой охраны, стянутой туда.

Для неё этот миг стал истинным мигом покоя и свободы, явления которого она ждала так долго. Но столь сладким, как хотелось бы, он, очевидно, не был. Ибо было что-то пугающее и особенно ужасающее по ночам в том гуле, разносящемся по массивным, лишенным былой, привычной им жизни помещениям. Нельзя было оттереть всю ту кровь, что запятнала эти стены, нельзя было избавиться от всего того эхо прежних стенаний, что до сих пор разносилось где-то внутри, нельзя было убрать все следы ожогов и залатать все трещины. Дворец на центральном острове Опадающей Сакуры, прежняя краса и гордость гильдии ныне стал кладбищем с главой, что был подобен единственному неупокоившемуся духу, запертому внутри.

***

В таком месте совершенно никак не могла расцвести песнь Страсти, что загорелась идеей спасти ничего не ведающих местных жителей, не дать пустоте всех резиденций высших семей на островах поглотить их. Только вот очень быстро она поняла, что долгое время заблуждалась по поводу одной истины, на основании которой и зиждился этот план:

— «Я совершенно не умею петь…»

Поначалу она считала, что это волнение из-за выступления на публике мешало ей четко оценивать свои способности и занижать их, но оказавшись вынужденной вслушиваться в собственные слова, она поняла, что всё это время пела лишь для себя. А у себя в голове мы зачастую склонны достраивать что-то до идеального состояния, особенно в непростые моменты. И у Страсти как раз всё так и было: всё время до этого её успокаивал именно голос в её голове, что был порождён прекрасным сочетанием четкого тембра Гнев и успокаивающих, расчетливых ноток Лень, тогда как сама она лишь способна была что-то мычать про себя, дабы сделать голоса сестёр более явными.

Из-за этого Страсть оказалась разорвана меж двумя крайностями: она хотела одарить новым выступлением страждущую толпу, но не могла подвести их, выступив отвратно. Так как в момент её первого выступления огромную роль сыграл контраст меж тьмой и неизвестностью внутри дворца и обрушившимся по зову судьбы слепящим лучом света и дивным образом поющей Страсти (который она еле как успела наспех собрать, обчистив ближайшие бутики с одеждой). Именно он помешал толпе заметить её заикания, обильные капли пота на лице и слезы на глазах, размазывающие по лицу не до конца оттёртые грязь и кровь. Отчаяться в такой ситуации было не сложно, а потому очень скоро наша юная певица готова была сдаться под грузом тех ожиданий, что сама на себя и взвалила, и уже самолично запереться внутри покрывшейся пятью слоями пыли клетке-комнатушке, ожидая пока её не спасёт…

***

— Но кто же придёт и спасёт меня от этой печали… — протянула Страсть, и эта внезапно образовавшаяся из её искренних чувств новая строчка показалась ей тем самым, что могло спасти её план.

— И вот зачем ты так пищишь?! — но внезапный грубый женский голос из-за стены заставил её содрогнуться и замолкнуть. — Бери на пару тонов ниже.

— … — признаться честно, Страсть и не знала, что на это ответить, ибо совершенно не разбиралась в песенном искусстве настолько, однако всё равно попыталась из себя что-то выдавить: — Но кто же придё…

— Имелось в виду не петь тише, а голосом взять тональность ниже! — но незнакомка всё так же была непреклонна.

— А можете тогда хотя бы примерно напеть? — с легкой толикой нахальства спросила слегка обескураженная подобным отношением Страсть.

— Я-то?! Ха, с моим то хрипящим, как у помирающей коровы, голосом?! — но голос за стеной вновь заставил её раскраснеться от стыда. — Но кто же придёт и спасёт меня от этой печали? Понравилось, хе-хе?

Удивительно, но в произношении этой дамы Страсть различила то, о чём она ей говорила, а потому ответила ей пропев эту строчку вновь:

— Но кто же придёт и спасёт меня от этой печали?.. 

— Уже лучше, — почему-то от этого Страсти даже захотелось подпрыгнуть на месте от радости, но очередной упрёк не заставил себя долго ждать: — Но если будешь бормотать вот так, то тебя никто не услышит.

— Эх… — уныло вздохнула Страсть. — Спасибо за наставления. Но, позволите ли вы мне спросить, кто вы?

— Я? Просто старая бабка, прежняя здесь служанка, что ныне скитается без дела, подобно тем призракам и духам, что обитают здесь, — её голос начал наводить на чересчур впечатлительную Страсть жути. — Или тебе имя нужно было назвать?

— … — Страсть не решалась ответить, но по этому молчанию легко было прочитать «И то, и то».

— Зовут меня Сакура. Да, прямо как дерево-символ этой треклятой гильдии.

— Значит, вы перебрались сюда с Востока?

— Муж с сыном отправили.

— А сами?..

— Остались там, конечно же! Дурни! «Надо же кому-то с этой напастью разобраться!»

— Но почему вы не уехали к ним после всего того, что здесь?..

— А куда мне к ним ехать-то? — печально выдохнула Сакура. — Погибли они оба…

Минута неловкого молчания словно растянулась на пару часов.

— Так значит, вы теперь тоже остались совершенно одна? — отчего-то выдавила из себя какую-то совершенно невероятную глупость и грубость Страсть.

— Да. Но до сих пор чего-то жду… — «Прямо как и ты, полагаю?» так и читалось в её выражении на месте недосказанности.

— А были до этого певицей?

— Я-то?! Ха, а насмешить ты определённо умеешь! У меня эта хрипотца с рождения, как мне мать говорила. Благо хоть сыну не передалась! В свое время…

— Но когда вы пропели ту строчку, то…

— Не неси чепухи! Все вы чего-то да расслышать из уважения и сочувствия, видимо, пытаетесь, а ведь я знаю, что нет там ничего такого! — словно прочитав её мысли, пресекла речь Страсти старуха.

Она сидела, прижавшись боком к тонкой с бумажной обивкой двери, а потому Страсть могла разглядеть её крошечный силуэт с короткими волосами.

— Однако, вы же не будете против помочь мне с выступлением?

— С чего это? Будто у нас в городе не найдётся кого из певцов лучше?

— Но…

— Хочешь сказать, что стыдно подавать виду, будучи такой несамостоятельной и неуклюжей неряхой, хе? — очевидно, что и Сакура могла разглядеть многочисленные свисающие секущиеся локоны Страсти и замечала это не без доли иронии. — Или боишься ходить без сопровождения, ха?

— … — в ответ на это нашему будущему идолу нечего было ответить.

— Ха, ладно, так уж и быть! Ибо тебе повезло, что ты нашла такую подходящую кандидатуру на роль твоего… как их на Западе, вроде, обзывают — менеджера!

— Руководителя, то есть?

— Да, но это словно всем чересчур приелось, да и западный аналог звучит солиднее, что ли. И да, прежде чем ты спросишь: я хоть и сказала, что была просто в роли прислуги здесь, но это вовсе не означает, что я бродила и комнаты убирала, да твою гриву расчёсывала, потупив голову. Я была начальницей всех этих операций, ха-ха!

Сакура так и завелась, словно уже давно ждала этого момента. Ну а Страсти ничего иного и не оставалось, кроме как подчиниться воле этой уверенной в себе и своей многолетней («Только попытайся сказать еще раз „многовековой“!) мудрости бывшей, как ей удалось после настойчивыми и „настырными“ расспросами выудить, оперной певицы одного из „самых престижных театров кабуки“ в северной восточной столице. Её уроки вокала были суровыми и напряжёнными, но нашей грешнице словно это и было нужно после всего того длительного застоя, вызванного её нерешимостью. А раз, благо, какой-никакой талант у неё всё же нашелся, то простым битьем головой об стену эти занятия для Страсти не стали.

Удивительным образом, преподавание никак не помешало ей почти за неделю сформировать вокруг Страсти целую команду из: «специалистки по прихорашиванию» в виде одной из её бывших подчинённых; «бездельника, записывающего и распространяющего пластинки», что был одним из магов, разработавших усиливающие и проигрывающие звук артефакты; «еще одного бездельника, но в этот раз уже занимающегося распространением с помощью плакатов, брошюр, „флайе. ров?“ (опять западное слово) и прочей разукрашенной мукулатуры», которого она подобрала, когда он тайком пытался поглядывать за готовящейся к записи Страсти внутри еще самой первой, скромной будки из-за угла:

— Если не нарисуешь что-то, что мне понравиться за те десять минут, что они работают — то скажу местным забрать тебя в качестве гвардейца главы и запихать к нему в темноту как можно поближе, — заставив его застыть на месте с кисточкой в руках, произнесла она нависая над его тощей душонкой из-за спины.

Работал этот юноша, по итогу, почти что забесплатно, хотя и трудиться ему приходилось куда больше остальных. Но Сакура умело обзывала это «работой за идею», а художник, чьи творения заполонили в дни пред первым официальным выступлением Страсти улочки всех островов гильдии вовсе и не противился подобному:

— Хорошо, всё же, что он не каким-то извращугой оказался, а то пришлось бы выгнать его и отпинать куда подальше сразу после первой завершенной работы… — то был итоговый вывод Сакуры по поводу постоянно перепачканного в собственной магической краске неуёмного творца. — Он тут еще пару нарядов нарисовал, только они такие странные и специфичные, что не поймешь у кого заказать можно. А швею отдельную под всё это мы так и не нашли…

Страсть вынуждена была всегда напоминать Сакуре не забывать заботиться о себе (особенно в её то возрасте), ибо без этого её менеджер любила чересчур увлекаться работой. Что однозначно выдавало в ней ту начальницу, что смогла бы совладать с тем безумным потоком людей и всеми их придирками, дикостями и нелепостями, что наполнял дворец главы прежде.

***

А она, в то же время, не забывала напоминать ей самой, не корить столь себя за всё то, что приключилось в их семье:

— Это к лучшему, что ты до сих пор боишься использовать свои способности, ибо показывает, что ты осознаешь всю их силу и потенциальное влияние на других людей, — обычно они обсуждали все накопившиеся проблемы и вопросы, когда Сакура «вспоминая былое» бралась расчесывать грешницу с розовыми волосами. — Адам же, наверняка, как бы это было не прискорбно тебе сообщать, предпринял меры, чтобы ты на него воздействовать не смогла. Или, хотя бы, не в полной мере. Я таких, отвратительных, расчетливых, себе на уме мужиков немало на сцене и за кулисами повидала, прежде чем встретила Кацураги. Он-то простак был и искренне не замечал мою, всех колеблющую (как бы они не пытались скрывать за лживыми улыбками) хрипотцу, за что я её до конца жизни недолюбливала. Но полюбила именно за это… Эх, умеют же старухи постоянно к своим переживаниям и воспоминаниям все беседы свести, да?

— Нет-нет, это ничего! Вы так много в последнюю неделю работали, а еще это внезапное вмешательство главы столько проблем доставило, так что вам сейчас как раз лучше успокоиться и…

— Сколько тебе не говорю, а ты всё не перестаешь меня жалеть. Как и всех остальных болванов и дураков в этой гильдии. Боюсь даже представить, каков из себя твой жених, раз ты под воздействием его наставлений стала такой, что вот-вот должен…

— Нет, вы всё не так поняли, Гордыня вовсе не!..

— Да знаю, знаю, не переживай! Просто видя, как ты вся дрожишь и беспокоишься от таких старческих шуточек, понимаю, как ценен он для тебя. А потому вмешиваться и мешать вам не буду без лишних вопросов. Раз сказала, что сама разберёшься, то я тебе доверюсь. Тем более дело семейное, а какой-то чужой старухе уж чего меж молодежью ныне вставать!

— И вовсе не чужой… — буркнула себе под нос еле слышимо Страсть.

— Только не реви уж слишком громко, а то я знаю, как ты умеешь (хоть до того письма от Жадности и не представляла)! Не знаю просто получиться ли тебя тогда прикрыть! — вновь игралась «глупая старуха» со Страстью, глаза которой уже были на мокром месте от одного упоминания этого Гордыни. — Главное какую-то хоть весточку или пояснение оставить не забудь, если что.

— Нет, я, я же вовсе… — пыталась что-то ответить Страсть.

— Главное не о чём не переживай. А то не хочу я, чтобы ты вынуждена была тому духу оленя-разлучника петь и слезами упиваться… — внезапно упомянула что-то странное, но знакомое Страсти Сакура.

— Так вам тоже доводилось его видеть? — отчего она почти заворожено вопросила.

— Ха, так значит, выдать это за очередные старческие бредни не удастся? — спросила скорее саму себя на этом моменте Сакура, а потом ответила: — Еще во время войны, когда о муже с сыном вспоминала и хрипеть поодаль ото всех в лагере пыталась. Думала тогда, что совсем с ума сошла. А потом узнала, что он был настоящий…

И хоть детали в обличии этого грациозного громадного зверя, сотканного из изумрудного пламени в рассказах двух певиц различались, обе всё равно за последующим после упоминания этого факта обсуждении поняли, что видели одного и того же духа.

— Духа, что отвечает лишь на самые чистые позывы и стенания чьей-то души. А раз даже такое существо в свое время на твой неосознанный зов отозвалось, то уж обычные, толпой здесь собравшиеся дурачки точно устоять не смогут, ха! — глядя в небо, словно стараясь вновь этого духа увидеть, но уже в таком случае в виде громадной птицы, проговорила Сакура, наставляя Страсть. — Просто будь собой, получается?

Распорядок дня Страсти

С 6:00 по 7:00 — валяние в кровати, ленный подъем, завтрак, обсуждение планов на день, душ.

С 7:00 по 10:00 — утренняя разминка и уроки хореографии:

— Эх, ну ты и задохлик, конечно! Чересчур уж разнежили тебя деньки взаперти. Или же ты никогда толком и не занималась спортом?! — осуждающе мотая головой у финишной черты импровизированной стометровки посреди одной из пустынных утренних улочек восточного островка, вопрошала Сакура в забавном наряде, что делал её похожей на миниатюрную статую восточного монаха, глядя на секундомер.

— Я… ух… это всё, просто, слегка непривычно… вот и всё! — вся вспотевшая и задыхающаяся еле отвечала ей Страсть в прежнем розовом платье, переклёпанном пару дней назад в аналог западного спортивного костюма (ибо никакого другого вида одежды ранее в её гардеробе и не наблюдалось).

— Так ты не то что до конца концерта не продержишься с запланированной программой, даже до нанятого мной учителя по танцам сегодня не доберёшься!

— Наняла?.. Хочешь сказать… что в кои-то веки ты кому-то заплатила?.. — постепенно унимая странные позывы зевоты, удивилась Страсть.

— Ну, нет, конечно… — замявшись, ответила Сакура. — Но что я должна человеку отказывать, если он готов поработать за просто так? Да у меня язык никогда не повернётся! И что в этом такого плохого, чтобы постоянно меня донимать?! Разве это наоборот не отлично, ибо показывает, сколь ты стала популярна и успешна у местного люда?

— Если бы ты людей еще не заставляла перерабатывать в два-три раза при таком их к нам отношении…

С 10:00 по 13:00 — примерка платьев и последующая доработка старых и разработка новых дизайнов:

— Ох, вот и хорошо вроде смотрится! — радостно подпрыгнув с места после часового процесса сбора прямо на ней платья из синих лепестков, заявила Страсть, обращаясь к уставшей стилистке (очередное западное слово), что кивала головой толи в знак одобрения, то ли борясь со сном.

— Ничего подобного! Маловато развешали цветков! — но тут внутрь их штаб-квартиры, расположенной в восточном деревянном особняке на островке-«жемчужине Востока», покинутом прежними хозяевами, ворвалась Сакура.

— Но с ними невозможно будет двигаться так, чтобы они не опадали!

— Так и задумано, дурёха!

— А можно не утруждать этим нашу бедную Эллу хотя бы во время репетиций?!

— Ничего подобного!

С 13:00 по 16:00 — процесс записи, проработка существующего репертуара, пробное исполнение грядущего выступления и работа над новыми, перспективными идеями для песен:

— Признай честно, это просто твой промежуток времени, когда ты можешь себе обосновано позволить закрыться одной у себя в комнате, подальше от меня…

— И вовсе ничего подобного…

— Тогда я считаю, что это последняя часть не нужна.

— И вовсе ничего подобного!

С 16:00 до 19:00 — встречи с магами земли, конструирующими сцену, занимающимися установкой шатров и монтажом и настройкой всех необходимых артефактов:

— Вот хватит меня, слабую и чахоточную, как-нибудь удар и тебе придётся самой со всем этим разбираться. Так что смотри и учись, как себя вести с подобными ленивыми и тупоголовыми прохвостами!

— Ну чего ты на себя наговариваешь!

С 19:00 по 21:00 — ужин:

— А еще пропущенный обед, — расплываясь в довольной улыбке пред Страстью, застывшей от ужаса пред грудой тарелок на столе в грозящем обанкротиться ресторане.

— Даже так, такая порция — это уже ни в какие рамки!

— Ешь давай, а то откуда думаешь у тебя силы на выступление возьмутся? Из манны этой вашей, молодежной и буйной? Ха, не смеши!

— Но я же так растолстею!

— О, это всегда ваша отговорка! Если бы я хотела, как прежде, чтобы ты себе щечки нарастила, то пихала бы в тебя в разы больше!

— И зачем же?!

— Ну, я по первой из тебя молодую версию себя лепила, а у той меня были такие очаровательные розовые щеки, без утайки раскрывающие все мои сокровенные переживания! — на миг поддавшись воспоминаниям, будто пропела тянущимся голоском Сакура.

С 21:00 по 23:00 — поздние посиделки:

— Не дергает хоть? Слишком сильно, я имею в виду? — расчесывая уставшие вместе с их владелицей розовые кудри, спрашивала Сакура, стоявшая в помещении с приглушенным светом на высоком стуле, до которого тянулась лестница из стульев поменьше и табуреток.

— Я уже привыкла, — благодарно ответила Страсть.

— То и видно. А то раньше твои волосы так на меня и бросались, хе!

— Правда?! — озабоченно вздохнула Страсть.

— Да нет, конечно. Шучу я! — рассмеялась старуха. — Разве что немного!

— Хм! — надулась Страсть. — Ты ведешь себя так, как если бы Гнев решила на всех нас отыграться за все те заботы, которыми мы её нагрузили!

В такой вечер уж точно Страсть никак не могла не вспомнить свою старшую сестру, горячо любимую и, в моменты, порой обожаемую до фанатизма. Как та тоже поначалу обращалась с расческой «не чересчур деликатно», скажем так. Как впоследствии могла из перемазанного застывшей грязью розового чудовища на её голове могла за полчаса вновь воссоздать столь полюбившуюся ей длинную косу с бантиком.