Переживания

— «Очертания того, что я у него отнял…»

Вот что увидел Лео, стоило ему открыть глаза и уткнуться взором в белый гладкий потолок, расслабляясь на какой-то незнакомой ему, но, на удивление, невероятно мягкой койке. Ему повезло, что воспоминания о том, что с ним сотворил Бог, не настигли его сразу, стоило нашему магу клинков очнуться, подарив такой беззаботный и расслабленный момент в нынешней его нелегкой жизни. Момент, когда через приоткрытое окно комнаты на третьем этаже тебя будит легкий вечерний ветерок.

Но стоило только дрожи вновь охватить всё тело Лео, как он тут же поднялся с постели, судорожно схватился за каким-то чудом оказавшуюся на стоящей рядом тумбе резинку для волос и сформировал из того золотого бардака у себя на голове привычную, почти успокаивающую прическу с хвостиком и парой спадающих локонов. Однако глядеть на себя в зеркало после этого явно не стоило: ибо разглядеть в нём Легион смог только дрожащую и чуть ли не скулящую, жмущуюся к углу собачонку. А безумный одноглазый взгляд того безумца, горящий фиолетовой тьмой и ныне отпечатавшийся у него в голове, теперь словно отражался в кристально чистом стекле напротив.

Лео пришлось одним волевым усилием снизить темп своего участившегося дыхания и, как можно плотнее сжав руку с шарфом на ней в кулак, унять её дрожь. Последний дар Вильгельма до сих пор был рядом с ним, как и он сам. Чего нельзя было сказать про О…

— Ой, ты, наконец-таки, проснулся! — Лео даже не услышал стука, пред тем как в его небольшую комнатушку затек своим телом Адам. — С тобой всё в порядке? А то мне уж давно не доводилось с помощью магии врачевать, так что уж и не знаю сумел ли?..

— Всё в порядке, — еле слышно ответил Лео, выдавливая из себя слова.

Так как ничего, и я имею в виду НИЧЕГО, не было сейчас в порядке. Однако на лице этого профессионального притворщика Лео даже мог разглядеть своими еще не до конца прорезавшимися глазами какое-то волнение.

— Эх, вот это я проглядел, отправляя тебя одного на встречу с Йоханом, которого уже успело загрести себе Общество! Повёлся, подобно местному главе, как распоследний дурак, и расслабился после вестей о том, что все подпольные собрания Общества в данной гильдии были нейтрализованы! Очевидно ведь было, что чересчур уж удобно все они всплыли на свет как раз после разборок в Алом Змее! — Адам внезапно ни с того, ни с сего так и разошелся обширной тирадой. — Хотя тут всё равно стоило изначально усомниться даже в том факте, что Опадающая Сакура смогла полностью вытравить Общество: так как серьёзно рассчитывать на их магические силы после всего того, что этой гильдии пришлось перенести по собственной же вине!..

Однако заметив, что Лео его почти не слушает, уныло уткнувшись в стену, Адам сбавил темп и немного поднапряг свои магические извилины, дабы кое-что уточнить:

— «Ах, так вот оно что! Хм, неприятно, конечно, что это произошло так скоро… Хотя, учитывая сколько его душе пришлось провести в артефакте это и неудивительно. Но, всё же, если так и дальше продолжится, то…» — заметив, что в Легионе чего-то, точнее кого-то, не хватает, Адам сразу же всё понял и поспешил удалиться, оставив юношу и себя наедине с мыслями о произошедшем. — Ой, только вот чего это я так разошёлся?! У меня тут пациент слёг от перенапряжения после стольких боев за день, а я только и делаю, что под ухом у него трещу! Хорошенько пока отдохни, а уж после про Общество и прочее поговорим!

— Спасибо, что заглянули… — хоть и до сих пор слабым, но искренне признательным голоском протянул Легион.

Вся эта ситуация с Богом и Йоханом, конечно, вышла до невозможного паршивой. Но Лео, сейчас, глядя на всё произошедшее с куда более приземлённой стороны, мог четко дать себе отчет в том, где и как он поступил неверно. В финале местного турнира можно было с легкостью выиграть, как это изначально им и предполагалось, а бой с Богом… можно хотя бы было вывести на ничью или вовсе избежать столь фатальных его последствий.

— «Не знаю, что бы произошло, не привлеки наша с Богом разборка внимание магов Опадающей Сакуры и не подоспей помощник Адама с его собственной свитой на место боя…»

Хоть сам маг стали вырубился и задремал, стоило Богу скрыться в портале, клинки отрапортовали ему четкую картину произошедшего за все то время, что он провёл в царстве сновидений. Немало вопросов, однако, вызывало такое поведение однокрылого ангела, решившего отступить, даже не попытавшись добить или фатально задеть перед этим Лео. Дабы на них ответить, нужно было бы разобраться во всём том бреде, что он нёс перед боем, чего Легиону в данный момент вот никак делать не хотелось.

— Что-то в последнее время мир вокруг только и делает, что пытается вовлечь меня в свою безумную перипетию споров и конфликтов: сначала парочка раздосадованных Темных Воронов, потом прогнивший изнутри Алый Змей, а теперь еще довелось узнать, что в Опадающей Сакуре что-то не так. И за всем этим кроме этого грозно нависает некое Общество Древней (?) Магии, — делился своими текущими переживаниями с клинками Лео. — Так и пытаются эти летучие города встряхнуть меня, расшатать и ослабить, когда всё что мне было нужно — это вовсе не глобальное приключение с целью спасти мир и распутать клубок его многовековой ненависти и вражды. Я желал лишь спасти вас всех и наслаждаться тихой спокойной жизнью, которой лишила нас всех Первая Великая (как её ныне именуют).

Однако Лео теперь понимал, что для того, чтобы обрести им всем вместе спокойствие, Легиону необходимо было бы для этого спокойное место. Количество которых стремительно угасает с нарастающей угрозой внутреннего раскола и реализации темных планов Общества.

— А раз так, то пора бы и мне встряхнуть этот дрянной мир и отыграться на нём, как следует за всех нас, не так ли?! — зарождал новую надежду и волну решимости в хладном строе незримых клинков Лео. — И теперь мне неважно, сколько и сколь сильных «врагов» (хотя мне до сих пор вряд ли хватит воли, безумия и отчаяния, дабы кого-то по-настоящему возненавидеть и возжелать причинить ему боль и лишения) встанет у меня на пути! Я готов встать на этот новый, непростой путь и преодолеть все препятствия! А потому, Отто, теперь мне, нам всем, придется идти без…

Проглотил или нет свои последние слова Лео уже не знал, ибо не слышал более собственного голоса, а лишь видел громадную тучу из камня, бушующей магии и мрачных облаков пред собой (с мерцающими где-то в глубине их просторов алыми вспышками). Как если бы он пожелал осадить все поднявшиеся в небо города разом. Эта картина заставила его вздрогнуть, но вовсе не из-за боязни, а из-за предвкушения грядущих грандиозных событий. А иными они быть и не могли, ибо раз уж Легион решил пойти наперекор всему, более не желая избегать конфликтов, а гордо проходить сквозь них, рассекая тем самым их суть, то ничего другого и не остается.

— «Жаль лишь, что той прекрасной картине не суждено было раскинуться холстом по всему этому громадному небу. Вместо этого она навеки застыла на том скромном и жалком, по сравнению с ним, потолком, который я определённо еще не раз буду навещать ради встречи с… тобой…» — глядя на постепенно пропадающую, будто из реальности, комнату сквозь всё сужающийся дверной проем, сожалел внутри себя Лео, уходя прочь на встречу с гением в белой мантии.

***

— Так и к чему же всё это было, а, Бог?! — выражал свое неприкрытое недовольство громадный рыцарь с двухметровым щитом в руках. — По итогу ты в пустую слил всю нашу маскировку и раскрыл нас врагу, не сумев даже добить этого несчастного слабака!

— Да, и об этом искренне сожалею, Алан, — почти не обращая на него по первой внимания, ответил Бог.

Его команда в полном сборе почти что круги вокруг него нарезала, озадаченно, осуждающе и непонимающе глядя на него своими рыжими, черными и красными очами. Первые сто метров Бог еще кое-как терпел это, стараясь сохранять пред ними ореол бунтовской и неприкаянной загадочности, но надоедать ему их громкие, кряхтящие еле слышимые ворчания стали куда быстрее, нежели он ожидал. А потому спокойной прогулки по лишенным звука каменным улочкам под восходящей луной до их апартаментов не вышло. Хотя их напускная игра с прятками в тени и периодическими блужданиями в мрачных лабиринтах местных переулков ему очень даже приглянулась.

— Бог, неужели мы направляемся не к краю этого острова, дабы покинуть гильдию? — уже в который раз замечая, что их капитан словно водит их туда-сюда кругами, вопросил Эрик, раскинув свои длинные уши.

— Так вот куда вы пытались меня направить поначалу… — однако тот, как, впрочем, и ожидалось, не ответил ничего внятного.

— Здесь теперь не безопасно, а потому нам стоит как можно скорее… — заставляя даже ставший почти драгоценным голосок Лин прорезаться.

— И что я, по вашему, должен теперь бросить Гордыню неудовлетворённым?! — резкая ответная реакция Бога тут же дала команде понять, что ничего хорошего от его дальнейших слов ждать не стоит. — Концерт его драгоценной сестрички лишь завтра, а потому мы остаемся.

— Так почему ты не прикончил того мага клинков?! Или хотя бы цепь в него не вонзил? Завтра же вся гильдия на ушах стоять будет, а потому!.. — до сих пор старался добиться внятного ответа на свой первоначальный вопрос Алан.

— Потому что он меня разочаровал, — кратко ответил Бог, заставив бедного громилу со щитом от негодования проглотить свои предыдущие слова и с нарастающей частотой гневно нарезать вокруг своего капитана круги, пыхтя носом и пронзая взглядом.

— Только вот теперь ничего не мешает ему вернуться и помешать нам в будущем, в то время как сегодня была наилучшая возможность… — попытался продолжить мысль своего соратника уже Эрик, поправляя свои прямые белые волосы, заслонившие ему лицо от столь напряженной «прогулки».

— Он не смог даже адекватно задеть меня, в то время как я сражался с ним, пока сдерживающие цепи Рейла выполняли свою работу на отлично в моем теле! Неужели вы серьёзно надеетесь, что такая жалкая мошка сможет что-то после этого мне противопоставить, ха-ха-ха?! — устав держать фасад, начал отвечать Бог. — Такому ничтожеству не дорасти до меня! Разве что когда Вторая Великая закончится, ха! А с цепями идея тоже так себе, ибо эти скрытые клинки, что как братья и сестры постоянно вьются рядом с ним смогли бы найти способ от них избавиться. И хоть поглядеть за отчаянным боем меж одурманенным блондином, стремящемся разрушить оболочки своих былых друзей было бы тем еще наслаждением, но… я не уверен, что наш достопочтенный пророк Воли цепей бы одобрил подобную пустую растрату.

После этих слов Эрик и Алан поубавили свой пыл (что вызвало почти что отвращение/надрывающийся смех у Бога). Но лишь до того, как вспомнили о второй нависшей над ними проблеме:

— Так к чему же тебе тогда «испытывать» Гордыню? — невероятно умело используя термины самого Бога, спросил его Эрик. — Раз он ни разу не смог одолеть этого мага клинков, значит становится очевидным, что нам никаких неприятностей в дальнейшем он…

— … — тут уже Лин с почти упрёком взглянула на него, стряхивая зеленую копну волос со своего левого глаза, будто давая ему понять, каким будет ответ Бога на эту претензию.

— «Очевидно» — слово, конечно, хорошее, но меня неудовлетворяющее. Я только удивлён, что удовлетворяет оно тебя, Эрик… — но Бог, на удивление, ответил с куда большей пронзительностью и холодным взглядом на ситуацию, нежели от него ожидали. — В нашем мире ожидать чего угодно стоит от всех, даже подающих на то наименьшие надежды, индивидов. И я бы начал тут распинаться про магию, да только (на этом моменте Бог перевёл свои взгляд сначала на Алана, а потом на Эрика обратно, заставляя их смущенно взглянуть друг на друга) это и простых людских взаимоотношений тоже касается. Обе их стычки прервали на самом интересном моменте. И хоть даже с учетом этого ой как много некоторые стремятся говорить… Но разве стоит, когда возможного исхода никто из них предвидеть никогда бы не смог и не сможет?

Его речи так и утягивали за собой Эрика, Алана и Лин, заставляя вновь вспомнить, отчего же на самом деле у них трясутся поджилки при нахождении рядом с ним.

— «Из-за того, что в своей магической силе и силе слов он ничем не уступает…» — помыслили все они разом, припоминая тот оглушающий звон цепей, что некогда связал их души воедино.

— Однако если вас так тянет сомневаться в словах своего, напомню, капитана, то почему бы вам самим не потягаться в бою с этим Легионом, ха? — однако вдруг слова Бога, вновь переполненные напускной жизнерадостностью, вернули их мрачные и почти скукожившиеся лица в былое состояние. — Точно, так и сделаем! Во время следующей миссии вы будете разбираться с Лео, а я… Ну, не с основным же заданием, честное слово, да? В целом, по ходу придумаем, а тут уж точно решили, так что даже не думайте вновь отлынивать! Я вас еще перед этим поднатаскаю как следует, так что и уступить-то ему вы банально не посмеете, дабы…

Все мышцы лица оказались у Эрика, Лин и Алана измучены от чересчур частой смены их выражений, скачущих из крайности в крайность, четко тем самым отражая видимый настрой их капитана — Бога и забавляя его тем самым до жути:

— Странные вы у меня какие-то, честное слово, ребята! — новая интонация Бога вырвала троих из их бездны копошащихся, роящихся и неугомонных мыслей. — Нет бы до конца стоять на своем или изначально предо мной стелиться! А вы словно со мной здоровый диалог вести пытаетесь, над чем я надрывать живот готов целую вечность! Так обычно родители к своим неугомонным детям прислушиваются. К чему только вам так терзаться, в попытке меня понять? (Всяко ваша жизнь не от этого зависит, глупые, хе-хе…)

Молчание в ответ на это замечание было предсказуемым, да и не то чтобы Бог ожидал этим его добиться. Лишь внести в их головы определённую мысль, точнее даже, с учетом нынешнего их состояния, выковырять её и достать наружу. Так как она уже определённо там, в глубине, зародилась. Единственная беда заключалась в том, что с этой «игрой» Бог никак не мог понять, куда её ведёт (признавать, что она его куда-то ведёт, при этом, он определённо не мог). Но дарила эта неопределённость ему отчего-то столько чистого наслаждения, что почти заставляя порой почувствовать себя живым. А как человеку бывает по необъяснимой причине сложно перестать копаться в своей гноящейся, кровоточащей и извергающей невероятную боль от касания ране, так и Богу было порой непреодолимо сдержать себя от того, дабы вновь не окунуться в мир реальный. Где он когда-то оставил всю свою боль и сожаления.

— Кстати, с Йоханом, как думаю, вы уже могли догадаться, разбираться придется вам. А так как я вам очень доверяю, ценя тем самым вашу живую включенность в нашу работу, то позволяю действовать с ним по собственному усмотрению. Ну, точнее по усмотрению Воли Цепей, вас/нас поработившей, ха-ха! — промолвил Бог пред завершением растянувшегося «поспешного отступления», прежде чем нырнуть в пустующий деревянный особняк на острове «жемчужине первозданного Востока», который командой решено было выбрать в качестве их новой базы операций. — Прерывать наш с грехом бой я вам запрещаю (приказом)… Но и дураку понятно, что как только вам приспичит, то вы всё равно полезете. Так что сегодня лучше отоспитесь перед последним рабочим днём до «отдыха».

***

Признаться честно, Бог не видел особых угроз их текущего в гильдии пребывания. По крайней мере, скорых:

— «Местный старикашка обязан действовать так, как и прежде, дабы не раскрыть свою истинную суть раньше положенного. Да только вот свою гвардию он отнюдь не распределил бы по всем островам, пытаясь нас разыскать, находясь в „здравом“ уме. В той кровавой бане он же и собственную семью порезал, как документы говорят. А такие осыпающиеся песком индивиды тяжело переносят нарушение наследственной линии своей семьи, еще и собственными руками. Так что закрылся бы он в собственном дворце, только на этот раз не на два, а на двадцать два замка. И всё равно продул бы одному магу со способностью переноса и его чудовищу-капитану! Эх, как же гадко порой осознавать, что и шанса что-то изменить у твоих врагов не было! Хочется же всегда сражаться как в последний раз, дабы ставить всё на кон и уходить с огромным выигрышем (как духовным, так и материальным)»

Лишь прибытие сил Союза прервало бы спокойный и расслабленный темп этой уже надоедающей своей скукой и простотой Богу миссии. Только тогда пришлось бы отступать уже по приказу самого «Великого героя войны и члена Двадцатки!!!» Рейла, а с цепями в теле воспротивиться подобному не было и шанса.

— Адам же лишь показал нам клыки. Но в данный момент, скорее всего, тоже отступит, дабы собрать все свои силы: как заключенную в грубой мощи его стеклянноглазых, так и внутренних связях и агентах разведки, — внезапно голос Эрика отвлёк Бога от одиноких ночных посиделок на крыше.

— Дурная у меня привычка — произносить мысли вслух, да? — поинтересовался тот, пока его огромный клок буйных волос развевался по ветру и так и норовил залезть в единственный неприкрытый глаз. — Если хочешь прийти и поведать мне свои мысли по поводу ответа на тот вопрос, которым я озадачил вас до этого — то не стоит. Оставляешь свою красавицу наедине с её назойливым бывшим, знаешь ли.

— Разве вы замечали, чтобы Алан хоть раз пытался воспользоваться чем-то подобным или настроить Лин против меня?

— А вы, будто, от меня секретов не держите? Чего делать я бы вам настойчиво не рекомендовал.

— Я просто услышал вас из коридора под крышей и решил дополнить мысль… — попытался объясниться Эрик. — Но, если честно, пытался первым занять себе место на крыше, однако…

— Опоздал, — продолжил за него Бог. — Но это не страшно, упуская такую возможность, ты ничего не теряешь, не так ли?

— Разве что не затуманенный местными грязными окнами, паутиной на них, а также грязью и пылью повсюду вид на такое чистое звездное небо.

— Фи! С такими словечками уж точно отправляйся-ка ты поскорей к Лин, а то уже я притащу её сюда и заставлю тебя пред ней отчитываться, как ты любишь делать (точнее, так и не перестал делать).

— Ну, надо же иногда и служащему составу понадоедать своему руководству, так? — с улыбкой и очередной странной фразочкой Эрик покинул одинокое, близкое к небесной глади как никогда прежде, пространство Бога.

— «Эх, прошел бы он сюда с помощью темного портала, а не поднимался вручную, а еще не задержавшись пред этим успокаивая Лин и что-то горячо обсуждая с Аланом, то успел бы раньше меня. Балда! Но эта надежда в его глазах… нравится она мне, ха…»

***

Вчера хорошенько так в очередной раз зарядившись решимостью и готовностью действовать вопреки всему и всем, Гордыня успел выдумывать себе тонну планов, что позволили бы ему встретиться с сестрой, и проиграть их в голове не раз и не два. Только всем этим процессом он так увлёкся, рассекая по центральному острову и его скучным серым улочкам подобно оглушающей и пугающей всех прохожих шаровой молнии, что совершенно не заметил, как день подошёл к концу, пряча от глаз людей тот постоянно горящий на протяжении тысяч лет пламенный шар, именуемый Солнцем, и заливая всё вокруг чарующим закатным заревом. Поначалу он боялся, что нехило так облажался, потеряв целый день на пустые раздумья, когда изначально все это затевалось ради того, чтобы просто окончательно убедить себя сорваться с места и рвануть напрямик к сестре.

— Жаль только, что даже с моей реактивной скоростью мне бы пришлось до самого утра туда-сюда носится по этому огромному сборищу витающих в воздухе глыб, — рассуждал Гордыня уже ныне, следя взглядом за собирающейся у центральной площади разношерстной толпы.

Все они были фанатами Страсти — а именно такое сценическое имя ей пришлось взять и распространить в массах, лишь дабы не краснеть и стыдливо замирать от того имени, что дал ей…

— «Гений в белой мантии», ха! — сказал, словно сухо сплюнул, Гордыня, разглядывая многочисленные установленные с утра шатры и развешанные повсюду плакаты пестрящие портретами его сестры.

Но долго свои глаза он на них предпочитал не останавливать. Ибо как бы все старавшиеся над их созданием маги-художники (хотя тут то в чём магию использовать можно, кисть не в руке держать, а рядом с собой в воздухе водить?) не надрывались над созданием многочисленных её рекламных и не только портретов, Гордыня не мог ни в одном из них разглядеть её. Ту, что он запомнил. Ту, что словно и не изменилась вовсе. Ту, за которой сюда явился.

— Полагаю, сама «судьба» управляла вчера моими мыслями и движениями, или какой-то могучий обрывок воспоминания о том, что её выступление состоится сегодня! А уж это ли не лучший шанс очередному скромному фанату встретиться один на один с дивой, ха? — людей становилось всё больше, и всё больше их них расхаживало вокруг с длинными розовыми париками волос, завитых в косу.

Подобный цвет, как вспоминал из своих прежних с грехами разговоров Гордыня, не мог быть натуральным. Но никакими, даже самыми обильными, потоками воды и мылом он не смывался (не то чтобы это делалось нарочно, вы не подумайте) и не терял своей удивительной, особенно на том угрюмом фоне затерянного в лесах за фронтом убежища Адама, окраски. Что всё это значило не дано было понять даже Гнев, чьи красные волосы тоже не могли быть дарованы ей от природы.

— «Нет, шанс-то, конечно, всегда есть… — как выражался тогда Зависть (а был он наиболее голосив по этому пункту, скорее всего, исключительно из-за собственного не совсем привычного плотного серебристого волосяного покрова). — Но что-то тут, как мне кажется, всё-таки да скрывается. Шутка Адама или просто его причуда. Ибо кто еще способен был сотворить подобное?»

— Однако я бы всё равно предпочёл бы верить в шанс… — промолвил сейчас вновь те же слова, что тогда произнёс в ответ своему старшему брату, потихоньку, осторожничая (что смотрелось немного со стороны нелепо, конечно, из-за его узнаваемости, комплекции и наряда), грех пробирался за сцену.

— «Странное, только вот, дело, что я, отчего-то, совсем не вижу здесь рядов какой-либо охраны… — полностью собрав у себя в голове панораму окружающей местности, рассуждал про себя Гордыня, стараясь пока не особо работать на продвижение своими широкими плечами. — Страсть-то, я уверен, молодец и себя сама просто так в обиду не даст. Да только вот неужели местный, „заполучивший“ её старик, так просто готов позволить ей выступать на глазах у столь массивной публики?»

О том, что произошло в этой гильдии, Гордыня уже оказался осведомлён, к своему, по большей степени, сожалению, после разговора с Виндширом пред турниром. И считал, что получили местные совершенно заслужено… местные верхушки, что и заварили всю эту «кашу».

— «Однако это, как не печально признавать, означает скорее то, что теперь, пока их остервенелые остатки всё еще властвуют, то просто обязаны держать Страсть на расстоянии острия копья. Которого достаточно как для того, чтобы быть в безопасности самим, так и для того, чтобы угрожать жизни её…» — оказываясь всё ближе к самому массивному и, на этот раз, окруженному хоть каким-либо числом местных магов-болванчиков в сшитых вместе кимоно и мундирах, освещённому изнутри навесу Гордыня уже более не сдерживался и активно пихался, по необходимости, дабы протолкнуть себя вперёд. — А раз так, то я просто обязан её отсюда вызволить как можно скорее!

Постепенно собравшаяся вокруг толпа просто вынуждена была перевести свой взгляд с подготавливаемой витающими и снующими из сторону в сторону магами земли сцены в сторону, откуда раздавалась громогласная поступь нашего греха. Никто особо не понимал, что происходит, а потому им всем только и оставалось, что тихо перешёптываться в его давящем, почти угнетающем присутствии. Удивительно, но даже охранники начали нелепо оглядываться по сторонам и шёпотом обращаться друг к другу, стараясь понять, чего же ожидать от явно находящегося не в самом лучшем настрое посланника златых молний.

— «Вам бы лучше всем свалить куда подальше!» — своим взглядом отвечал на все вопросы столь массивной публики Гордыня.

Эскалации нарастающего конфликта было не избежать, а от того люди на трибунах и за её пределами застыли в ожидании грядущей развязки. Некоторые даже упорно утверждали, что всё это — вступительная часть представления Страсти. Жаль, что они не осознавали одного — что если это было бы правдой, то на этой части грядущий, волнующий сердца столь многих концерт бы и закончился.

Но тут в дело вмешались невероятно тягучие, почти незримые для обычного людского глаза, розовые волосы, что словно принялись оценивать окружающую обстановку, постепенно всё приближаясь и приближаясь к спинам ничего не сведущих гильдейских магов вокруг. А когда тень от массивного тела нависавшего Гордыни погрузила в ночь самого высокого из местных охранников, тела каждого из них внезапно пронзил скромный, но действенный, магический поток.

***

— Проходите, пожалуйста, господин Гордыня! — углядеть в случившемся происки сестры нашему гордецу не составляло труда, а потому в ответ на подобное предложение и ожидающий поклон он расслабился, усмехнулся и, не произнося и слова, скрылся в объятьях пятиметрового красного шатра.

Когда пред собой в следующий же момент Гордыня увидел Страсть, то на секунду так и застыл, пораженный её ликом. А она умело этим воспользовалась, чтобы обвить его грудь своими объятьями и уткнуться носом в его позолоченный черный мундир. Поначалу от того наш грех стал походить на шкаф, коим его некоторые предпочитали именовать, еще больше, так как опешил от подобного и не в силах был и пошевелиться. Однако, немного отойдя от потрясения, он всё же догадался опустить свои руки на её плечи и тоже крепко обнять и даже приподнять над землей от, наконец, достигшей его мозга волны радости.

— Ой, прости, раздавлю тебя сейчас еще, небось… — только вот взволновано опустил он её на землю почти сразу же с неуютным и стыдливым смешком, ибо побоялся, что со своими мускулами может ненароком и раздавить такую, казавшуюся отчего-то стеклянно хрупкой, Страсть в одеянии, словно сотканном из лепестков окрашенной мифической синей розы (которую когда-то Первый Император преподнёс своей единственной избраннице).

— Как же я рада, что ты пришёл!!! — однако сестра словно и не обратила на это внимание, вновь скрывая своё лицо и наполняющиеся слезами глаза в громадной груди своего брата. — Я читала письмо Жадности!.. И!.. И почему-то так боялась, что ты!..

— Чего-то явно не того он в нём понаписал, ха! — пытаясь успокоить неспособную более связать слова в предложения Страсть, всё продолжал неумело отшучиваться Гордыня.

— Нет, ты не понимаешь!.. Мы же с тобой так!.. А ты всё равно!.. Еще и все эти преследования и обвинения от Алого Змея!.. И!.. — она почти задыхалась, но всё равно не могла ничего внятно объяснить.

— … — но Гордыне этого и не было нужно.

Он вполне готов был вот так простоять с ней хоть целый день, выслушивая переполняющие через край переживания. Комнатушка под покровами шатра, в которой грех оказался, хоть и оказалась просторной, но почти пустовала. Один единственный стол из искусственного дерева с двумя тумбами, зеркалом, магическим светильником и лежащей на нём расчёской скромно ютились в дальнем углу. Конечно, повсюду еще были разбросаны и развешены наполненные текстом листки бумаги, плакаты, подарки и прочая утварь, но они все скрывались в тени, вдали от освещенного стола. Самое печальное, что Гордыня так нигде и не смог разглядеть прежних пушистых, мягких приятелей его сестры. Лишь у некоторых, очевидно, подарочных, кое-где высовывались розовые заячьи уши и белые слоновьи хоботы из-под мрачной груды остальных даров.

— А это хорошо ты с охраной придумала-то! Не то пришлось бы удирать сразу, ибо я очень сомневаюсь, что этот, стоящий на каких-то пяти жалких опорах шатёр устоял бы и после одного моего удара! — всё пытался подбадривать Страсть Гордыня. — Извини, что заставил тебя переживать, улетев в воду от ударов парочки слабаков. Я же знаю, что ты волновалась…

— И вовсе нет, я знала, что тебя, ТЕБЯ, это не остановит, хе… — наконец буквально отлипнув от него, произнесла Страсть и впервые с их встречи улыбнулась, вновь оглушил нашего греха получше любого из перенесённых им магических ударов. — А с охраной… это так… самая малость из того, что могла сделать твоя никчёмная…

— Шшш! — приложив свой палец к её губам, не позволил договорить Гордыня. — Я как понял, по наводке одного любителя шерсти и всего неприметного и серого вы теперь так и пристрастились все на себя наговаривать, ха! Ох, и задам я ему, когда к нему доберёмся за то, что заставляет волноваться попусту!

— Но Гордыня… и вовсе же не попусту, мы же за тебя… — почти ослеплённая улыбкой брата, подобной нависающему над её головой Солнцу, пыталась что-то промолвить Страсть.

— Вы чересчур добры, если всё это время находили сил волноваться за того, кто трусливо сбежал, находясь в подобных условиях… — с этой фразой Гордыня гневно окинул взглядом пространство вокруг, явно прожигая своим взглядом всю эту гильдию сквозь шторы этой палатки, дрожащей от одного его присутствия. — Надеюсь, собрав вас всех в охапку (уж извините, если придётся слегка потесниться в моих широких объятьях, ха) и утащив прочь с этих островов, я смогу хоть как-то отплатить вам за всё то тепло и заботу, что вы незримо посылали в мою сторону всё это время.

Гордыня в последнее время начал наблюдать следы Адама вокруг всё отчётливей, как и смутные волнения, охватившие весь этот небесный, лишь кажущийся нынешним оплотом сохранности и справедливости Союз. А раз так, то среди облаков его семье никогда не найти покоя, прежде чем всё это удастся «урегулировать». Но, что очевидно, Гордыне просто необходимо было обезопасить своих близких, что позволило бы ему впервые выложиться уже не на все 100%, а на целую 1000% (а то и больше)! Уж подобного определённо должно было хватить, дабы раз и навсегда заставить всех мерзавцев, возжелавших силы Смертных грехов, затихнуть и дрожать в страхе, затаившись где-то по углам.

— «А после, пусть только посмеют явиться вновь! Я им покажу, что и всей их никчемной жизни и манны не хватит, дабы меня сразить!» — разглядывая отчего-то всю смутившуюся Страсть, почти заражая её своей целеустремлённостью, желая развеять привычную ей неуверенность, всем своим видом передавал свои мысли сестре Гордыня.

Однако поникла и отвела в сторону глаза Похоть вовсе не от того, что не понимала и сомневалась. А от того, что её сердце обливалось кровью от его речей.

— Ты ошибаешься, Гордыня… — уткнувшись носом в пол окончательно, что-то почти буркнула себе под нос Похоть.

— …? — однако даже так её брат услышал и приник к ней, опускаясь на колени, желая вновь заглянуть в её слезливые глаза.

— Мы же вовсе не беспокоились о тебе, когда… когда… — но она тут же вздрогнула и отвернулась, постепенно и вовсе уходя от него в другой край шатра, проглатывая все важные слова, не в силах их из себя выдавить.

И она злилась на себя так сильно из-за этого, как не злилась никогда. Она ведь еще до их встречи знала, как себя поведёт Гордыня и как ей будет от этого тошно. Как она снова станет пред ним Страстью, разыграв тем самым всю ту же сцену, что ему уже пришлось стерпеть при их первом знакомстве.

— «Но если тогда, будучи еще глупой, несмышленой трусишкой, мне было тобою позволено ей остаться, а я приняла это с учетом возраста, то теперь я просто не могу… сделать так же!» — она обернулась, стерла слезы и попыталась что-то испустить своим ртом, но на слова это не было похоже, потому она снова опустила голову и встала на месте, как вкопанная, пока её волосы аномально дрожали.

Он, даже не подумав скривить взгляд, постарался подойти и вновь обнять её, не говоря и слова, но она лишь выставила руки, пытаясь дать отпор и не подпустить его обжигающее тепло к себе вновь. Ибо оно было столь пробирающим до самых краешек души, столь ею незаслуженно, что она боялась сгореть, если вновь ощутит его на своей коже. Сопротивление было бесполезно, но даже так, Гордыня понял, сквозь её подрагивающие ручки, охватив их своей массивной ладонью, чего хочет сестра, а потому так и застыл, готовый её в любой момент обнять. В любой момент принять. Такой, как она была или стала сейчас. Он мог. А вот она…

— Когда ты нас покинул, то мы все постепенно осознали, что никакой семьи Смертных грехов не было… — она сама не понимала, что сейчас творится с её ртом и отчего он способен произносить подобное, пока её сознание находилось в тумане, обуреваемое волной воспоминаний, вкусом праздничного пирога и нелепым видом Зависти в праздничном костюме, подрагиванием волос в нежных руках Гнев, гоготом мальчишек, смиренным храпом Обжорства и карканьем непоседливых и сварливых ворон Лени. — Ибо оказавшись в разлуке никто из нас и не посмел протянуть руку помощи другому… Никто не нашёл сил и этим попытался всё оправдать. И я тоже. А заставить себя в это поверить здесь оказалось не так тяжело, ха…

Внезапный её смешок казался Гордыне столь болезненным, что его собственные глаза начали подрагивать. Однако он не мог более прервать её, ибо не находил в своём, до убогости, до глупости, до скупости жалком арсенале слов ни единого, что мог бы здесь вставить поперёк! Он лишь всё сильней вгонял свои пальцы сжатых в кулак ладоней в их внутреннюю часть и скрежетал зубами. Обычно, когда его что-то доводило до такой горячки, то повсюду сновали молнии, и округа заливалась грохотом и громом. Но здесь, в покоях сестры он просто не мог себе позволить и пискнуть.

— Мы писали письма, где сетовали на свои злоключения. Пытались друг друга таким образом успокаивать. Но я… я почти ничего не ощущала, отправляя письма в ответ на чью-то горесть. Лишь отчаянно ждала писем в ответ на свою излитую неказистыми словами, ныне заточённую в десятках песен печаль. И никто… никто из нас и не смел заговорить о… тебе… — ему хотелось прекратить всё это, но он не знал, как, а потому лишь немо наблюдал и давился словами, глядя на раскаивающуюся сестру.

Корящую себя за тот грех, который…

— Ты и сам совершал… — пронеслась в его ушах так отчетливо короткая, но столь болезненная ехидная насмешка, от которой он готов был впервые в жизни свалиться поверженным.

— «Пришел дабы забрать отсюда, дабы спасти и тем самым осчастливить, а по итогу лишь заставил плакать… обо мне.»

— Опять.

— «Опять…» — даже в мыслях с трудом вытянул из себя фразу Гордыня, коря себя за то, что так и не может до сих пор чего-то сказать своей, сломленной, затихшей сестре, готовой раствориться в его объятьях, более не смея, самой как следует сжать его руками и впиться в него пальцами.

— «Он пришёл, дабы спасти меня, дабы мы оба стали счастливы, вот так вновь обретя друг друга, а всё, на что оказалась способна, так это разрыдаться и заставить его волноваться… — удивительно, но разум Похоти пронизывали схожие мысли. — Опять…»

— «Но больше я не позволю подобному случиться!!!» — и совсем не удивительно, что после такого в их головах одновременно возник схожий освежающий порыв.

***

Гордыня по своей натуре всегда был скромен, а потому вновь позволил всё решить другому греху, сохранив своё истинное воздыхание в тайне:

— «Однако теперь, когда ты, мой единственный и самый дорогой из всех тех, кому я мечтала об этом излить душу, наконец, оказался так близко, то я желаю, всем своим грешным сердцем (которые ты, однако, ни за что и никогда не осудишь) желаю, чтобы ты услышал меня! — её слова и то, как она их говорила, тогда настолько поразили его, что он просто не мог что-то с собой поделать, кроме как очарованно стоять, будучи охваченным тем же доносимым до прочих чувством, что сделало её идолом. — Этот грядущий концерт может стать моим последним, если ты только так пожелаешь, громом взлетев на сцену и унеся меня прочь. Ибо я не в силах запретить тебе этого сделать, если оказавшись там, ты пожелаешь так сделать. Но, Гордыня, я хочу хотя бы попытаться отвоевать у тебя право на то, чтобы попытаться справиться со всем самой, а не обременять тебя всем этим вновь! И единственное, чем я могу сравниться с твоим божественным золотым громом — это моя музыка, ставшая мне новой душой, взамен той, что отнял Адам, лаборатория и наша разлука! Приходи, и просто… и просто!..»

У неё к тому моменту более не хватало ни сил, ни голоса, чтобы окончить свою речь. Слезы сдерживать было невероятно тяжело, как и хранить последние осколки надежды, тепла и уверенности, что так нужны были ей на грядущем выступлении. Будь у неё макияж, то он бы весь поплыл и тоже доставил бы немало хлопот, но находясь пред лицом Гордыня она знала, что просто не может позволить себе хоть сколь либо приукрасить себя. Ибо не хотела врать ни душой, ни телом. Так как-то был единственный шанс убедить его. Убедить его в том, чтобы он пришёл, просто пришёл и хотя бы еще на мгновение остался с ней, остался в её новых воспоминаниях.

— Я обязательно приду, — но убедить такого громилу, как наш молниеносный грех, на деле, было его, как-никак, сестре куда проще, чем ей казалось. А потому теперь он вновь произносил для себя ту же фразу, что тогда оставил ей на скорую встречу… или прощание.

Теперь же он рыскал в поисках свободного места близ составленных магами земли трибун, но не мог найти и крошечки свободного места, дабы спокойно хотя бы протиснуться к ним. Настолько велик был ажиотаж, сопровождавший выступление Страсти, что даже с его ростом что-то разглядеть не представлялось возможным из-за многочисленных спин зевак, которых было в разы больше, чем на организованном гильдией турнире.

— «Даже ближайшие крыши все позанимали…» — дивясь тому, что он видит, размышлял Гордыня.

Однако вот, первые слова песни наполнили собой, казалось, весь центральный остров, заставив стихнуть толпы фанатов и слиться с тенями наступающей ночи, давая сиять одной лишь ей. Грех не мог позволить себе более упустить ни единого момента, а потому вознёсся в воздух, подхватил какого-то бедолагу, снял с насиженного на заднем ряду правых трибун места и занял его сам, оставив ошарашенного юного незнакомца с тонной всяких побрякушек в стиле дивы прозябать на улице вдали от действа.

— Я не надолго, — лишь эхом ныне раздавались в его ушах слова могучего Гордыни, подарившего ему еще одно незабываемое ощущение молниеносного полета, кроме того теперь отпечатавшегося в его голове момента, когда, выйдя на сцену, улыбка Страсти оказалась впервые наполнена самыми проникновенными, скрытыми за нею внутренними сожалениями и переживаниями.

На сцене она должна была отдавать публике всю себя. Растворяться в их взорах. Голос её должны были слышать не через усиливающие звук артефакты, а прямо в своей голове. Сюжет её песен каждый должен был не просто представлять для себя в виде истории из книжки, а в виде собственного сокровенного воспоминания. Раньше ей казалось, что такого добиться можно лишь используя её греховную силу. Но теперь, сочась строчками и изливая на окружающих свои, за ними сокрытые, истинные и неподдельные эмоции, находя и даруя им отклик, она знала, что всё как раз таки было наоборот.

— Ибо есть то, на что никакая не способна магия! — и мысль её вторила словам её песни: завораживающей, погружающей в транс, заставляющей реветь, кричать и безудержно плясать.

Гордыня просто не мог поверить, что без единого всплеска манны Страсть способна почти что «повелевать» столь огромным количеством людей, сливаясь с ним воедино, делясь самым сокровенным и одновременно с этим воодушевляя на новые свершения и преодоление предыдущих себя. И всё это пока она не отводила взгляда от него, определённо самого завидного из всех присутствующих здесь — своего первого фаната. Она словно пела для него одного, а весь народ вокруг был бушующим вокруг них потоком. Он более и представить не мог, каково было ощущать хотя бы что-то подобное другим, но отлично понимал, отчего все они здесь собрались.

— Эта песня, я сохраню её в своей душе лишь для тебя! — пела Страсть, заставляя покачивать головой в такт всю собравшуюся толпу, видя, как расплывшийся в первой своей за долгое время теплой и поистине наполненной радостью улыбке Гордыня показывая ей палец вверх оттопыренной в сторону рукой неспешно собирается с силами, дабы в едином громовом раскате удалится прочь и вернуть на место заслужено получившего это место фаната.

— Я и не подозревал, что вы фанат Страсти, Гордыня! — а тому будто было совершенно всё равно, что до этого его чуть не вышвырнули прочь с этого мероприятия, на посещение которого из гильдии Ледяной Гробницы он копил средства столь долго.

— Ну, ты тогда это… будь самым преданным фанатом моей сестры тоже… усёк?! — говорил грех так, словно вверял этому парнише её судьбу.

— Стойте, так значит, вы — брат Страсти?.. — но тот лишь ошарашено глядел на него, пока тот не испарился в одном, поднявшем со сцены в самый захватывающий и волнительный момент песни целое кольцо золотых благословляющих молний, прощальном последнем мгновении.

— «И каким же я был дураком, раз хотел сорвать такой момент в её карьере, а?» — насмехался над собой Гордыня, удаляясь всё дальше к границам центрального острова, ощущая целый рой внезапно образовавшихся магов за ним следующих. — Теперь вот еще немного подебоширить и вполне возможно и побегать придётся от местного «правопорядка», ха!

И хоть он, на деле, был только за как следует сейчас размяться, дабы развеяться, да только внезапно на его мрачном от отсутствия солнца пути возник озаряемый уже луной юноша с коварной улыбкой, повязкой на глазу и в старческом прикиде, что навевал на него сугубо дурные мысли… Нет, воспоминания.