Всё тайное станет явным

Эрик еще с момента их первого с Богом знакомства понял, что его капитан не отличается терпением и сдержанностью, аурой которых был окружен мир гильдии Золотых Цепей. Оттого он не раз задумывался, как вообще так вышло, что сам первый пророк Воли цепей Рейл нашел и выбрал для исполнения своих целей именно его. Ибо на его фоне Бог смотрелся разве что подобно диковинной и диковатой собачке на привязи. Тут, конечно, трудно не поспорить, что для Рейла, скорее всего, большинство, если не все, в его глазах являются лишь цепными псами на службе его Воли. Но каждого из таких он привык держать на коротком поводке. В то время как Бог стал первым, кому он позволил спокойно резвиться.

Будучи поглощен этими внезапными рассуждениями, Эрик, сумевший, наконец, отбиться от орд всё никак не унимающихся марионеток с пустыми глазами, замешкался и не сразу решил, стоит ли ему вообще ввязываться в разгоревшийся меж его капитаном и одним из местных элитных магов (иначе Бог бы просто раздавил её как букашку и спокойно пошел себе дальше) бой.

Но заслышав отчаянный вопль своего капитана и уловив одновременно с этим краем уха треск содержащихся внутри него цепей, тут же сделал свой ход: двумя открытыми порталами он проглотил ту незримую для простого глаза кровавую штуковину, что тянула кровь и ману из тела Бога, внутрь своего теневого измерения. И хоть оказавшись отрезанной от чужих магический пор и путей этот символ ритуала начал быстро растворяться, Эрик всё равно на всякий случай растерзал его многочисленными теневыми копьями и стрелами. Всё-таки, раз Бог не смог разрушить это заклинание по тому простому принципу, что он уже озвучивал, сидя за решеткой, значит за этим кровавым заклинанием скрывалось нечто большее.

После этого «на помощь» подоспел и Алан: хоть бой, по сути, и был уже окончен, однако ему всё равно просто необходимо было эффектно выскочить из проделанной в стене дыры и снисходящим ударом щита погрести столь контрастирующую своим темным цветом кожи с почти ослепляющим белым нарядом под грудой навалившейся на неё каменной плитки с пола. Лин появилась хоть и последней, но сделала это культурней Алана, проскочив в раскрытую дверь из-за спины Эрика сразу к Богу, дабы попытаться обработать его раны.

— Отстань! — но его ответ был резок и непреклонен.

Весь отряд снова был в сборе и теперь их ничего не останавливало перед тем, чтобы вломиться в плотно огороженный, из-за этого выглядящий столь же не к месту в этом роскошном каменном дворце, как и тот «лифт», стальной бункер. Конечно, вся атрибутика Алого Змея присутствовала и на нём, будучи отлитой на стенках (все эти змеи, их яйца и пронзительные глаза), однако помещение перед ними всё равно казалось просто расписанной стальной коробкой, которую неумеха маг земли запихал внутрь уже существующего здания. Но главным, что до сих пор мешало им войти, всё же было не это небольшое недоразумение.

— Что, так непривычно впервые увидеть, как ваш капитан выходит из себя? — уже устав ловить своей тощей спиной, скрытой за фиолетовыми балахонами старческого пальто, открыто спросил Бог. — Ну, знаете ли, мне, как ребенку, пережившему войну и на своей шкуре испытавшему её жестокость, такие небольшие нервные срывы должны быть простительны! А если вы волнуетесь про оскорбление Рейла и его цепей, то знайте — это у нас шутка такая: посылать друг друга куда подальше при каждом удобном случае.

В глазах своих спутников он всё также читал полное непонимание и недоумение, только вот особо распыляться по этому поводу его тоже не тянуло. Стоит признать, что раз они посмели вмешаться даже после того, как всё время до этого ходили с ним и безропотно повиновались каждой его хотелке, то какой-никакой стержень у них после работы с этим старым смуглым хрычом у них да выработался. Или, скорее, был крепко-накрепко вставлен, дабы мгновенно реагировать на все ситуации, касающиеся цепей и их первого пророка, мать его! Однако чем дольше Бог разглядывал их причудливые и почти понурые лица, тем больше склонялся именно к первой версии.

— «Так странновато это, конечно, получать от кого-то внезапную поддержку после того, как я над ними только не издевался. Даже что-то в моем больном мозгу пытается мне сказать, что это неправильно и противоречит всем законам мироздания, ха! Только вот они тут одно что пытаются строить из себя чуть ли не идеальную семейку с мамой, папой и... нелепым дядей (бедный Алан пока что с наибольшим трудом в эту концепцию входил, хоть и изо всех сил пытался), ей Богу, а я со своим сломанным изображением мира хочу их за это истерзать и разорвать. Как же тяжело, черт возьми, работать с теми, кто что-то да чувствует и за что-то да держится, кроме своих недостижимых идеалов! — Бог нехило так расслабился и сам не заметил, как погрузился в столь глубокие размышления. — Странно только отчего же никто из них так меня и не окликнул дабы...»

И хотел Бог только немного чуть ли не по-детски заволноваться, как вдруг по одному отчетливому звону бьющихся о каменный пол цепей понял, откуда же у него появилось столько времени, дабы предаться пустым рассуждениям.

— Шутка, говоришь, Бог? — в до боли подобающей для такой важной персоны, как сам глава единственной имперской гильдии, манере Рейл спокойно вышел из теневого портала Эрика, что тот из последних своих сил смог распахнуть как можно выше и шире. — А я то думал, у нас это игра такая: сыграть как можно более жгучую ненависть друг к другу на потеху публике!

Его бархатный голос, специально поставленный именно подобным образом в этом, совсем не подходящем для столь деликатных бесед месте одновременно и заливался в его уши, и отдавался там чарующим эхо, и дико выводил его из себя, всякий раз, когда Богу доводилось его слышать.

— Сыграть ненависть? Да тут и придуриваться мне не надо, дабы показать, насколько же сильно у меня поперёк горла уже застряли твои ограничивающие цепи!

— Ты же сам эту идею мне предложил...

— А ты на ней уже потом сам настоял! Впервые вдохнув мирного спокойного союзного воздуха, я быстро понял, что тяготею к птицам свободного полета, которые в своем существе не стремятся себя ограничивать ни в чем! — показательно надувшись и отвернувшись от до сих пор не сходящей с лица Рейла игривой улыбки, произнёс Бог.

— В том числе и в количестве беспечностей и дуростей, что ты обрушиваешь на своих, а по совместительству и моих, подопечных? — в ответ на это язвительно подметил глас Воли цепей. — Если уж ты хотел отправиться сюда, дабы разрушить всё до основания, то к чему все эти нелепые игрища?

— А разве не ясно? Всё дабы открыто показать свою обиду и несогласие с политикой текущего руководства!

— Ах, вот как?!

Эрик, Лин и Алан вроде бы и стояли рядом с этими двумя, а оттого у них не было выбора, кроме как продолжать выслушивать всю эту льющуюся ручьем и топящую их в своем потоке неугомонную перепалку, однако стоило хотя бы мельком взглянуть на их лица, то можно было сразу понять, что они скорее сейчас пародировали ряд немых каменных колон, что поддерживали потолок. Вот бы всему эту зданию еще провалиться под землю!

И пока трое бедолаг ментально подготавливали себя и дальше выслушивать весь этот несерьёзный говор, находясь в самом сердце вражеской цитадели, как вдруг двери, ведущие внутрь стальной коробки Алого Змея сами распахнулись, словно зазывая всех присутствующих и скромно томящихся на входе зайти.

— Ох, какая наглость... — успел только обронить Рейл, как вдруг мчащаяся со скоростью звука серебряная паутина вырвалась из покоев главы.

Это сплетение магических путей было подобно пасти невидимого опутанного зверя, что одним своим укусом мечтал оплести данными нитями и отряд Рейла. Только вот маг золотых цепей больше всего стал в последнее, переполненное «переговорами» с Союзом, время ненавидеть, когда его грубо прерывают. А потому протянув собственную хватку, он дал волю цепям, и те в один миг, подобно удушающему рывку огромного стального змея, разорвали нити на теле невиданного зверя, тем самым стерев сам факт его существования.

— Что же, я полагаю, сам Алый Змей не прочь с нами побеседовать.

***

Алый Змей не мог поверить в случившееся: какая-то парочка жалких магов смогла в одночасье подвергнуть опасности всё то, что он старательно возводил и взращивал все эти долгие месяцы с окончания войны. Его гильдия, её небесный полет и соответствующий ему почет — всё это оказалось под угрозой в тот момент, когда Гордыня и Бог вступили на земли его города. При этом ни собственно натренированные и набранные из рядов прежних, познавших и принявших величие Алого Змея, герцогств маги, ни столь дорогостоящие и расхваленные всеми за их силу и непреклонность творения «гения» в белой мантии не смогли остановить их. А теперь глава еще и вынужден был терпеть смрад этого смутьяна с рабским цветом кожи, что посмел объявится близ его покоев и объявить ему войну, несмотря на все угрозы Союза!

В своем подземном убежище шикарно обставленном и уставленном, в момент появления парочки имперских отродий он был не один. Вместе с ним подрагивали от страха еще и кучка сбежавшихся в эти просторные залы подчиненных, все — разного сорта никчемности. А потому Змей знал, что никто из них за него не вступиться и не рискнет положить голову в героически бесполезной попытке что-то изменить. Лишь серебряные нити, освещающие потолок были всё также непреклонны, что и прежде. Казалось, манна внутри них никак не дрогнула, стоило ей соприкоснуться с тьмой Бога и безумием цепей Рейла.

Его лысая голова так и блестела от пота, что он мог четко разглядеть на зеркале по его правую руку, однако он не мог позволить себе выражать волнение, даже после того, как последняя атака серебряных цепей провалилась. Он сидел за своим столом с поджатой и еле дрожащей губой, но всё равно позволял себе глядеть на Бога и Рейла, входящих в его кабинет свысока, задирая голову как можно выше. Было ли то от того, что он и вовсе не хочет их видеть, или же просто банально боится — вопрос хороший. Только вот имели ли смысл все эти тревоги и переживания, ведь ударный отряд Союза уже выдвигался по направлению к его гильдии, дабы схватить и покарать посмевших замарать своими несбыточными мечтами о возвращении Империи его гильдию, что должны стать вместо всяких мертвых империй новым маяком в этом загнившем мире?!

— Как я погляжу, вы умеете встречать своих новых хозяев... — но как бы не пытался Змей сдерживаться, одно только краткое высказывание Рейла заставило его пыхтеть от ярости, и глаза наливаться кровью.

— Да как вы только посмели заявиться в мою гильдию?! От одного только вида ваших гнусных и гадких цепей мне...

Внезапно вьющиеся вокруг Рейла цепи, словно змеи начали обвивать уже и тело самого дрожащего от страха главы. Он мог поклясться, что слышал, как они шипят у него под ухом, стоило им добраться до его лица и начать его переплетать в своем причудливом движении. Он не понимал, сходит ли с ума, однако в его голове вдруг начал звучать доселе незнакомый, но столь одновременно манящий и пугающий голос:

— «А вот Цепи оскорблять нельзя...»

Он уже напрочь потерял связь с реальностью, теряясь между шепотом цепей в его голове и дерзостью Рейла. Изображение, до этого хоть и заплывшее от тех потоков пота, что источало его тело, но четко передаваемое в его мозг внезапно тоже начало мутнеть и растворяться. Всё с чем он оставался, так это с ощущением ползающих по всему его телу холодных обволакивающих цепей, что погружали его не то в вечный сон, не то в стазис.

***

— Фи, он теперь стал подобен заснувшей в луже грязи свинье! — глядя на расплывшееся по креслу тело обессиленного Змея, высказался Бог. — Я-то думал он тут сейчас начнет гавкать и позабавит меня.

— В целом, это организовать несложно... — ответил на его запрос Рейл. — Только вот цепи потом перенастраивать придется, а мне так этого не хочется. Как и чинить твои, если ты слетишь с катушек.

Бог отлично понимал, на что намекает этот праведный слуга Империи в бело-рыжем кимоно. Только вот никак не мог адекватно воспринять тот факт, что этот «господин» соизволил самолично участвовать при всём этом грязном и гадком действе.

— Даже не вериться как-то, что никто иной, а сам Рейл, готов помарать свои руки в таком захолустье! Настолько сильно сомневался в моем успехе? Да в жизнь не поверю!

— Поспешу напомнить вам, дорогой Бог, что я и сам немалого натерпелся на предыдущей войне, да и тоже в не самом преклонном возрасте вынужден был пронаблюдать немало черни и гнили, на которую способен род людской в своей борьбе, — очевидно вновь ссылаясь на слова самого Бога, высказался Рейл. — А потому, если уж у меня и появилось желание вновь учудить нечто подобное, то необходимо хорошенько во всём этом погрязнуть. Дабы прочувствовать момент всеми фибрами собственного тела и души, так сказать.

Бог не то чтобы досконально знал историю становления той личности, что сейчас пред ним стояла и так высокопарно изъяснялась. Однако и тех крупиц знаний, что он получил, ему хватало, дабы понять, на какие события в своей жизни здесь намекает Рейл. Но намеки — это одно. А вот стальной уверенности ему всё также не хватало. Только вот обрети он её, вся эта миссия с Обществом приняла бы куда иной оборот. Этой же разминки Богу итак хватило сполна, чтобы успокоить своё ноющее от недостатка жестокости и боли вокруг крыло.

— Тогда почему ты выбрал именно Алого Змея? Как-то под вечерок тыкнул в карту наугад?

— Герцогство Змея сплошь состоит из прекрасных, выведенных поколениями, слуг: что при власти Стального Волка, что Императора они прекрасно выполняли все свои обязанности и пресмыкались пред их владыками. То же, что вознамерился сотворить этот глава — недостойная их многовекового наследия ересь, что необходимо было вытравить.

Хорошо Рейл это всё продумал. Богу даже стало смешно из-за этой шутки судьбы, что воплотил в своем плане пророк цепей. Искренне смешно. Настолько, что даже ни единый мускул его тела не посмел дернуться. Вместо них в улыбке расплывалась тьма в его глазах.

— «Это — мой мир!»

***

И пока Бог, Рейл и компания экспериментально доказывали Алому Змею, почему цепная терапия — это лучшее лекарство от всех его мечтаний о величии подконтрольной ему гильдии, Гордыня готов был нанести решающий удар. Но, так как он видел неиссякаемую решимость в глазах копейщика напротив, то отлично понимал, куда его магия должна нанести свой удар на самом деле.

— «К сожалению, как бы я не ценил твой боевой дух, грозный незнакомец, если я сейчас ударю тебя в полную силу, то моя рука до конца дня будет ныть, а ты останешься тут на такой же срок лежать без сознания! А потому, поступим проще!..» — Гордыня, умело играя маной внутри своего тела, всё также поддерживая грозное златое громовое покрывало на своей левой руке, вместо этого перевел все силы в правую, которой держал копье и переломал то пополам. — А вот теперь тебе можно и хорошенько приложить!

Естественно, вот так освободившись от своей тяжкой ноши, бритый маг напротив теперь получил возможность среагировать на этот удар Гордыни и избежать его. Только вот треск копья определенно отвлёк его, а потому времени на реакцию у него, в зависимости от того, как сильно он еще и распереживался по поводу потери своего единственного и наверняка дорогостоящего оружия, могло и не быть.

Однако вместо отточенного чутья и предельно точных знаний о собственном теле копейщика выручил внезапный выкрик со стороны распахнувшейся двери:

— Хватит!

Тут уже Гордыня вынужден был потерять концентрацию и отвлечься, ведь то выражение принадлежало никому иному, как его давнему брату — Жадности! Он весь начал волноваться, а потому даже успел позабыть о своем очередном непутевом сопернике, как и горе остальных, что могли, в своё время, уже очнуться и подловить Гордыню. Это был бы критический просчет с его стороны, а потому даже будучи буквально прикованным глазами к своему брату, он всё равно сумел побороть стальные цепи и оторвать свой взгляд, дабы бросить его в сторону копейщика. Только вот тот и сам был взволнован, при этом ни чуть не хуже самого золотоволосого греха.

— Юный господин, вам не стоит!.. — хотел было предостеречь его копейщик.

— Жадность, да неужели?! — только вот Гордыня набросился на своего брата и сбил уже изрядно натерпевшегося и ослабшего мага воздуха с ног. — Чёрт, так и знал, что все эти нити — твоих рук дело!

— Брат, а ты прям поднабрал форму... — будучи сдавленным в объятьях скорее колоса, нежели запомнившегося своей кротостью, младшего брата, Жадность еле мог говорить. — Да и вымахал выше меня!

— А, ну это!.. — внезапное смущение, проявившееся на всём лице и в виде занесённой за голову руки, однако, тут же выдало в нём того, кого Жадность так давно потерял. — Перенервничал немного, после того как столь трусливо сбежал от вас всех... вот и направил скопившуюся одурь в нужное русло!

После этой фразы, брошенной Гордыней как бы невзначай, оба брата сразу замолкли. У обоих при это что-то так и витало на языке, стоило лишь произнести, дабы развеять это дурное молчание. Только вот внезапно собственный дико текущий из крайности в крайность поток мыслей оказалось тяжело выразить словами. А еще и сделать это так, чтобы собеседник тебя «правильно» понял:

-«Я не хочу, чтобы Жадность хоть как-либо чувствовал себя виноватым за то, что я успел так напортачить с собственным телом, а потому...»

— «Черт, и как же мне ему рассказать, не выставляя себя самого жертвой той ситуации...»

Оба волновались и не могли ничего сказать, а от того лишь почти что комично (особенно после третьего раза подряд) многозначительно вздыхали, набираясь сил таки что-то произнести, но потом затихали. Еще и руки бегали то из стороны в сторону в воздухе, то нервно барабанили пальцами по телу. И пока Гордыня уже в десятый раз клялся себе, что сейчас вот-вот скажет, как вдруг он заслышал какой-то шум, а потом в его голове и вовсе вновь возникла та фигура в темном пальто:

— Короче, самое время выбираться отсюда, Жадность, а потому давай оставим все разговоры на потом! — а значит времени уже могло и не быть, важнее было завершить то, что начал!

Только вот на этом моменте Жадность почему-то поник еще сильнее, а после и вовсе произнес:

— Я не могу, Гордыня.

— Это еще что за вздор?! Какая-то магия? Эти нити? Какое заклинание тебя удерживает?! — наш юный грех пытался изо всех сил ощутить и разглядеть присутствие чужеродной маны, но никак не мог, а из-за этого его мысли и слова только сильнее путались.

— Это та еще история, брат... — а потому на удивление охладевший голос Жадности еще сильнее врезался ему в уши.

Жадность заканчивал проверять многочисленные, растянутые по всему дворцу незримой паутиной нити своих расширенных магических путей поблизости. Странное волнение в его сердце даже и хотело бы найти таким образом какую-то неспокойную душу, дабы прервать этот грядущий непростой разговор. Только вот нить судьбы не давала ему такого шанса.

— Ведь это не ты бросил нас, а мы тебя... — он уже столько раз проговаривал эту фразу про себя одинокими ночами внутри своей башни для серебряноволосой принцессы, но произнеся её впервые, буквально застыл.

— Но... как?! — очевидно недоумевал его брат.

И ведь и правда, как же так вышло? Жадность и сам с трудом мог найти для себя ответ. Ответ, которым бы он говорил за себя, а не просто сбрасывал вину на других. А еще особенно не упоминал бы Зависть. Он отчетливо понимал, что может просто сказать, что всё то был лишь план их старшего злюки-брата, что сам он вовсе не мог поверить в то, что так всё в конце концов и обернётся. Но тогда к чему все те бредни про то, что он сам сможет постоять и за себя, и за Гнев? Он никогда и ни за что не смог бы принять, что в тот день, когда его младший, теперь такой несносный, брат впервые вернулся за ним из той до сих пор нагоняющей на него жути в ночных кошмарах лаборатории, он солгал ему, говоря обо всём этом. Жадность верил, что и правда повзрослел. А потому верил и в то, что сможет взять на себя ответственность за случившееся. И если он хотел это сделать, то нужно было говорить всю правду без утайки. Говорить о том, что он тогда чувствовал:

— Гордыня, ты тогда был для нас всех каким-то «неземным счастьем», как однажды выразился Зависть (а я подслушал)... — начал свой непростой монолог Жадность. — Мы боялись Адама, хоть и смогли «сбежать» от него. Только вот, очевидно, что ни в нашем теплом и уютном, сооруженном внутри развалин какого-то старого двухэтажного здания, доме, ни на расстоянии в еще пару километров от того подземного дворца этого гения в белом фартуке, мы бы не были от него свободны. Он, в той или иной мере научил нас всему, что мы знали, он сделал нас такими, какие мы есть. Его власть... каждый из нас верил в её исключительность и непоколебимость. А потом пришел ты, и одним махом заставил нас всех засомневаться в этом, уже вбитом в наш мозг золотым стандартом, факте. Наверное, всё дело в твоем имени, да?

***

Жадность усмехнулся. И хоть шутка была не из лучших, а Гордыня и вовсе не мог как-то на неё среагировать, будучи полностью поглощенным переживаниями собственного брата, но она была нужна. Нужна, чтобы Жадность мог снова хорошенько вдохнуть полной грудью и продолжить:

— И пока он позволял нам с тобой веселиться и заново открывать для себя чудеса неприкаянного детства, всё было невероятно! Сколь раз бы мы с тобой не делали только хуже в попытках помочь Гнев, сколь сильно бы не изводили порой бедную По... ой, то есть, Страсть, своими шуточками и сколь бы не противились мудрости Зависти, всё это заставляло меня верить, что я живу! Что я дышу! Верить, что Лень больше не обязана прятаться во снах от тьмы источающих сырость и безразличие стен того подземелья, а Обжорству не нужно заедать это горе! Ты всего лишь хотел найти в нас своих друзей, а потом и родных, а для нас этот путь стал дороже всего, что мы когда-либо знали!

Гордыня уже столько раз пытался что-то вставить поперек слов Жадности, как и он, сгорая от собственных переживаний, только вот он никак не мог перестать быть завороженным тем фактом, что Жадность, до этого, как и он сам, прославившийся лишь своей детской несуразностью и чересчур далеко идущими планами, теперь мог говорить как сам Зависть. К речи которого они пытались подкопаться столько раз, но по итогу лишь из раза в раз его сами и копировали.

— Но потом Адам вновь напомнил нам о себе и забрал тебя... — даже после новой передышки на этом моменте Жадности пришлось брать новую. — Это... было тяжело. Мы впервые за долгое время поняли, что за теми беззаботными деньками, проведёнными в твоем присутствии, на деле скрывалось всё, чем мы сейчас дорожили из последних сил.

— Я...

— Но самое страшное случилось, когда ты вернулся. Ибо, хоть мы и были рады и вновь пытались забыться все вместе, однако каждый из грехов тогда уже понимал, что ничего не останется прежним, не так ли? И когда ты впервые рассказал о побеге, хотя Адам уже до этого успел нам сто раз про этого в своей манере пригрозить, мы не могли сказать нет. Не могли сказать тебе нет. Только вот для себя мы уже всё давно решили...

— Так значит?!.. — переполненный гневом и отчаянием Гордыня вновь мог вставить лишь обрывок связного предложения в ответ.

— Зависть собрал нас всех перед тем судьбоносным днем, но... Но решили мы все вместе! — Жадность так и чувствовал, как его душа до сих пор тщетно и жалко пытается перенести вину на кого-то другого. — Решили бросить тебя! Больше не терзать себя счастьем, что в одночасье могут забрать, исказить и забрать! Лишь ты сумел не устрашиться Адама, мы же приняли своё поражение и сдались ему, дабы позволить твоему духу и дальше спокойно...

— Хочешь сказать, вы заключили сделку, чтобы?!.. — до последнего не хотел верить в услышанное Гордыня.

— Нет. Мы просто отказались бороться, оправдав это тем, что «так будет лучше». Сможет ли кто-то из нас сейчас ответить на вопрос, что это было за «лучше» такое?! Нет, нет и снова нет! Брат, мы, нет, я... я просто!...

— Не смей ничего говорить! — вдруг вступился за Жадность Гордыня, отлично понимая, какую сейчас реку гадости сейчас собирается вылить на себя его брат. — Да и не важно всё это! Вы отпустили меня дурного потому, что я вам как баран что-то навязывал, пока сам из-за своего узколобия не понимал корень проблемы!? Не беда!!! Просто пойдем отсюда прочь и тогда...

— Я не могу, Гордыня... — но Жадность всё также не соглашался, повергая Гордыню в шок.

Он повернулся, и тем самым заставил нашего юного греха обратить внимание на скривившееся в надорванной, но до сих пор такой непривычно мягкой и доброй улыбке того копейщика, что до этого момента лишь немо наблюдал со стороны за разговором двух братьев. Гордыне даже отчего-то немного стыдно стало, что они вот так могли говорить о сокровенном перед кем-то незнакомым.

— Я поклялся, что изменю себя и мир вокруг сам! — а Жадность, словно заметив это, продолжил свою речь. — Да, по началу, когда Адам разлучил нас, я предпочитал запираться в этой чертовой башне проливая слезы днями напролет, как какая-то жалкая девчонка или того хуже! Ведь никогда я не видел, чтобы Страсть, Лень или Гнев столько слез лили, черт его побери, ха-ха! Я лишь жалел и жалел себя, а еще попутно винил эту гильдию и её людей. Только вот я оказался окружен отнюдь не такими же бесчувственными болванками, что предпочитал держать подле себя Адам в лаборатории!

***

Поначалу Жадность лишь из последних сил, еще не потраченных на бесконечные потоки уныния и отчаяния, пытался докучать и докапываться до его наиболее выделяющихся «тюремщиков»: умело владеющего копьем, но совсем неумело владеющего собственным языком Александра и умело владеющую устрашающей магией крови и вне всякой меры умело владеющую собственным языком Дианы. И всё бы так и продолжалось не начни в один день Диана расспрашивать его про остальных грехов:

— «Нет, ну если ты Жадность, хотя ни черта и не соответствуешь своему прозвищу раздавая всем свою ману, то должно быть есть и другие, столь же неподходящие своим, да?»

-«Это не наши прозвища, а имена! Ибо никаких других мы и не знали из-за подобных вам черствых и пустых людей, готовы на всё, ради!..»

— «Эй, эй, я хоть и похожу тут больше всех на какого-то продажного наемника или сорвиголову, только вот моя армейская форма означает отнюдь не то, что я её своровал, а то — что вместе с ней я несу и принципы!»

— «Ха-ха, вот это ты завелся! Словно методично прорабатывал эту речь у себя в голове!» — тогда произнесла Диана.

— Да уж,и не вериться, что вот так по-дурацки я полностью раскрыл свою персону тогда, юный... — а сейчас после озвученных Жадностью воспоминаний, реагировал на них Александр, осекшись, стоило упрёку из глаз своего ставшего из собеседника чуть ли не сообщником, рыжеволосого греха. — Никак не могу выбросить эту дурную привычку, доставшуюся от армейских псов — четко обращаться по званию. Даже если оно такое дурацкое и вообще изначально было выбрано лишь в качестве насмешки...

Не то чтобы с того момента Жадность сразу начал активно вмешиваться и пресекать творящийся за строительным мусором произвол среди трущоб, к примеру. Однако поняв, что даже в таком месте, куда его буквально продал Адам вместе с другими своими «не столь удачными», с его слов, детьми, он нашел людей, на которых может положиться, то стал потихоньку искать и других таких же. А уж завоевать чужие сердца, когда ты, по сути, являешься главным и самым широко разрекламированным достоянием этого летучего города не так уж и сложно, как бы сам этот рыжеволосый юноша не утверждал об обратном, постоянно принижая свои заслуги.

***

Гордыня оказался поражен тем, чего его брат сумел добиться, в своем сопротивлении тому граничащему с безумными бреднями режиму, что попытался здесь устроить Алый Змей, после того, как Жадность кратко разъяснил ему ситуации, о масштабах которой наш юный грех мог лишь полагать до этого.

Всё-таки как не пытался местный глава всем показывать, сколь же безупречна его гильдия, торжественно опутанная нитями, сродни цветным нитям на праздник (а от того праздник каждый день), за всей этой помпезностью скрывалась дикая и неуёмная ненависть одного обиженного на весь мир человека, что за принижения собственного рода в далеком прошлом решил теперь сам принижать других, накачивая дурманом, распространяя неравенство и угнетение по отношению к «избранным» гильдиям и погружая людей в собственную манию величия. Эх, если Гордыня думал, что тут всё зло скрывается на не глубже пары метров и заключается в банальной жажде силы и власти, то в реальности проблем оказалось куда больше!

— Я чуть ли не каким-то западным химиком себя почувствовал, когда впервые постарался переработать ману в своих нитях так, чтобы по ней больше нельзя было пускать дурман! Ведь просто сделать её непригодной для его внедрения было нельзя, иначе бы заметили. Тогда пришлось внедрять вяло текущие отдельные частицы, что затем бы ускорялись и уносили... — Жадность так увлеченно говорил обо всём, что тяжело было снова, как в былые летние деньки, сидя на том самом поле, не забыться. — Эх, что-то я совсем уж разошелся, не так ли?

— Да я просто... Теперь уже даже не знаю, что говорить! — чуть ли не сокрушался от собственной дурости Гордыня. — Ты всё так красиво выстраивал, налаживал связи, а я просто пришел, всем навалял и заявил, что так решил все проблемы! Мне бы твою сообразительность, и я!..

— А мне бы твою силу и искусность владения маной, и не пришлось бы так долго и скрытно всех уговаривать! План по типу: пришел, навалял главе и было бы всё как надо, вполне себе ничего, когда имеешь дело с такими людьми!

— Ой, ну только не надо так по-ребячески пытаться меня подбадривать!

— Я серьезно. Еще когда ты только подбирался сюда, я своими нитями смог соединиться с тобой и... ух! Такие бурные потоки маны внутри, а ты так легко с ними обращаешься на таких высоких скоростях! Да еще и расход с поглощением всегда контролируешь, изменяя размеры своих пор. Уверен, что и удар ты тоже ставишь четко, а не просто бьешь со всей дури. Обладай я таким расчетным аппаратом в голове, то не мучился бы так много, развеивая идиократию, наставленную словами Змея в умах местных!

— Ну всё, удушил ты меня, не могу больше!.. — играючи хватаясь руками за горло и скромно улыбаясь, только и мог ответить Гордыня. — Но... Но тогда это всё значит, что?..

— Что у тебя еще всё впереди, Гордыня!

— А? Но ведь если ты останешься тут, то...

— То у тебя будет время выручить кого-нибудь другого! Конечно, быть может, это прозвучит слегка нагло и грубо, но это только у меня могло вот так получиться выкрутиться из ситуации и набраться сил двигаться самому! Да и есть у меня немного того чувства, что не хочу уступать тому, с кем так близко знаком, ради нашего небольшого соревнования, что ли! Сестрёнка Гнев вот могла всех побить и угодить в тюрьму, Страсть... ну, она Страсть, так что её точно надо проведать и защитить! Лени будет лень выбираться из передряги, Обжорство могут не кормить как следует, а Зависть...

— А Зависть стоит как следует расспросить, как он, как самый старший, постоянно важничающий и мнящий о себе не весть что, вообще позволил всему этому приключиться! — понимая мысль Жадности продолжил за него Гордыня.

— Тогда я полагаюсь на тебя, Гордыня! — выставил вдруг кулак вперёд Жадность. — Пока я тут разбираюсь с Алым Змеем и тем, что он своими несбыточным бредом, тут творит, ты загляни к остальным и передай от меня привет! Могу же я положиться в этом на самого двукратного чемпиона магических турниров?!

— Тогда не смей спасовать, когда я заставлю вас с Гнев снова встретиться, раз уж хочешь покрасоваться!

— Эй, Гордыня, ты это чего?! Отку... точнее с чего это ты решил, что я до сих пор!?.. — Жадность очевидно оказался до массивного прилива крови в его щеки смущен и поражен такому замечанию от своего брата.

Гордыня никак не это не ответил, а лишь помахав рукой развернулся и пошел обратно тем же путем, полным разбитых потолков и стен с поломанными колоннами, каким до этого с таким трудом и забрался на вершину этой башни. И хоть его первая миссия по спасению обернулась... скорее провалом, если так посмотреть, ибо спасать никого и не надо было, однако сам Гордыня оказался в то же время скорее доволен таким исходом. Всё же ничего дороже встречи с братом он получить и не мог из этой очевидной авантюры. И хоть теперь им и приходиться расставаться так скоро, так это всё только от того, что он сам в край сдурел и полез на рожон. А еще и потому, что в самых глубинах этого дворца имени Змея что-то закопошилось.

— И ты точно в этом уверен, а, мой дорогой, герой? 

***

— Слушай, а отчего бы нам не поработить того греха и его брата, что сейчас отчего-то притихли наверху? — задал разумный вопрос Бог, с забавой глядя на своего повязанного двойника-подельника. — Еще чего натворить могут, да и такие силы на свободе оставлять...

— Они же дети Адама.

— И?

— Он их такими сделал, чтоб никакой чужой магический контроль не смог их у него украсть. А сам он их держит в ежовых рукавицах кое-чем никакой магии не доступным...

— Звучит опасно.

— А потому тебе придется поближе пообщаться с его двумя «детишками», что сейчас столь активно начали набирать обороты.

— Утянул он, всё-таки, Легиона, да? Тогда я начинаю понимать, как ему свой выводок из семи невероятных магов-детей контролировать удалось... — даже слегка огорчился недальновидности своего кумира Бог. — Однако, если эти грехи обладают столь сильной волей, то явно смогут наворотить дел, оставь мы их без присмотра.

— Конечно, это было бы одной из важных (не основных, а скорее крайне надоедливых) проблем, если бы Золотые Цепи начали действовать активно прямо сейчас. Неужели ты забыл, что основной задачей этой и последующей операций вашего отряда является апробация процесса создания моих спящих агентов с помощью цепей?

— А спящие агенты на то и «спящие», что начинают творить беды, когда уже слишком поздно на них реагировать... — с довольной ухмылкой заметил Бог.

— Именно. Но всему своё время, а пока нам пора бы уже и место знать. Как-никак, ударный отряд Союза должен всё засвидетельствовать именно так, как нам нужно. А не как было на самом деле, — поддержал его напоследок Рейл с загадочной улыбкой.