Глава 39.0
Кан Хун, не выпуская Тхэми из рук, толкнул дверь мельницы и вошёл внутрь. Едва переступив порог, он опустил её на пол и тут же развернул к себе лицом.
В ноздри Тхэми, прижатой к стене мельницы, ударил густой запах земли. Не успела она и глазом моргнуть, как её штаны бесцеремонно сползли вниз.
Сердце Тхэми бешено заколотилось.
Кан Хун, ни секунды не колеблясь, вошёл в неё. От ощущения, как он мгновенно заполнил её целиком, из груди Тхэми вырвался высокий стон.
Кан Хун, не обращая внимания, продолжал неистово двигаться у неё за спиной. Чем чаще становились толчки его бёдер, тем сильнее нарастало её наслаждение.
— Ах... ах...
«Чёрт», — рот Тхэми широко раскрылся.
Это было настолько хорошо, что хотелось выругаться. И он сам, набрасывающийся на неё, как голодный зверь, вырвавшийся из клетки. И это сильное наслаждение, которое он ей дарил.
Когда ноги у неё подкосились, Кан Хун подхватил её и перенёс на кровать. Нетерпеливыми движениями он открыл ящик, натянул латекс* на свою плоть.
Кан Хун снова вошёл в неё. Тхэми, вскрикнув от приятного давления, поспешно зажала рот тыльной стороной ладони. Ей было одновременно хорошо и стыдно.
— Не сдерживайся. Кричи в своё удовольствие, — прошептал Кан Хун, прижимая её руку к кровати. — Твои стоны, Тхэми... они сексуальные, мне нравится слушать. Я чувствую, что тебе хорошо со мной.
Глаза Тхэми, изо всех сил сдерживавшей стоны, широко раскрылись.
«Что? Ему нравятся мои стоны? Тогда чего ж я сдерживаюсь!»
Тхэми без сожаления разжала губы, которые всё это время кусала. И в тот же миг мельницу наполнили громкие крики наслаждения.
Кричать в полный голос оказалось даже приятнее, чем она думала. Словно её истинное «я», подавляемое строгим воспитанием отца, который всегда твердил: «Веди себя скромно, чтобы хорошо выйти замуж», наконец обрело свободу.
Кан Хун двигал бёдрами быстро и сильно, без единой ошибки. Чем громче становились стоны Тхэми, тем сильнее, возбуждаясь, он ускорялся.
— А-а-а-ах!
Из груди Тхэми, которую неистово трясло, вырвался громкий крик, возвестивший о достижении пика.
Перед глазами сверкнули искры, всё тело задрожало, словно в него попала бомба наслаждения.
Сознание помутилось, и тело обмякло.
Тхэми, мгновение безучастно смотревшая в потолок, мягко погладила мокрую от пота спину Кан Хуна.
— Было так хорошо...
Нечаянно вырвавшиеся слова заставили её прикусить губу.
«Слишком откровенно?»
Но тут же уголки её губ поползли вверх.
«Но ведь правда было хорошо! Так хорошо, что чуть сознание не потеряла!»
Несмотря на то, что она явно устала от бурной активности, по всему телу разливалась странная бодрость. Словно после питательного укола, который ставят, когда нет сил, — лёгкость и прилив энергии.
— Ай...
Кан Хун вдруг опустился и уткнулся лицом ей в грудь, прервав её мысли.
— Снова?
Кан Хун, глядя на неё снизу вверх, застенчиво улыбнулся.
— Да.
Рот Тхэми широко раскрылся. Не от ужаса — от радости.
— Да ты... зверь, что ли... — притворно проворчала Тхэми.
Кан Хун выпустил изо рта грудь и сел.
— Ух ты, — Тхэми слегка покраснела, глядя на него, всё ещё чрезмерно бодрого. Он снял использованный латекс. — Не нравится?
— Да нет...
Тхэми замялась и застенчиво улыбнулась.
Кан Хун завязал использованный латекс и бросил на пол, затем поднял её на руки.
— Ой, зачем?
В тот же миг она почувствовала под ягодицами холодную древесную фактуру.
Чи-и-ик. Кан Хун усадил её на стол и зажёг свечу. Затем, опершись руками по обе стороны от неё, долго любовался её телом в мерцающем свете.
— Ты прекрасна, — восхищённо прошептал он с завороженным взглядом.
— Прекрасна...
Тхэми прикрыла рукой низ живота. Раньше, в Сеуле, из-за строгой диеты он был почти плоским, но после того, как она начала есть стряпню Ильсун, живот неумолимо округлился.
— Не прячь, — Кан Хун убрал её руку и с любовью погладил её живот. Тхэми, потирая бёдрами, которые уже начинали ныть, проворчала:
— Но я здесь поправилась. Раньше у меня так не выступало. Просто еда слишком вкусная, вот я и съедала побольше...
Чмок. Его поцелуй оборвал её речь. Кан Хун оторвался от губ и прошептал:
— Ты прекрасна. Твоё смуглое, аппетитное тело, пышная грудь и бёдра, этот мягкий живот — всё сводит меня с ума.
Не в силах больше терпеть, он припал к одной её груди, грубо сжав другую рукой.
— Хып...
Тхэми застонала и посмотрела на него сверху вниз. Его красивое лицо в мерцающем свете свечи было безумно сексуально.
Кан Хун, долго игравший с её телом, поднял голову и достал новый латекс. Тхэми молча смотрела, как он надевает его.
Облачившись, Кан Хун встал перед ней, словно демонстрируя себя. Увидев его искренность, вздыбившуюся, как Альпы, Тхэми снова поразилась и сглотнула.
— Я хочу здесь. Любуясь тобой в свете свечи, — прошептал он умоляющим голосом.
Тхэми, мгновение молча смотревшая на него, откинулась спиной на стену и обеими руками взялась за край стола. Затем подняла ноги, свешивавшиеся до этого, и положила их на стол. Глаза Кан Хуна расширились до предела.
Ей было немного стыдно, но неважно. Всё равно они вдвоём, и она хотела следовать своим инстинктам, наслаждаться этим моментом смело и без оглядки.
— Делай что хочешь.
Из груди Кан Хуна вырвался стон, и, издав звериный рык, он ринулся на неё.
Стол затрясся, готовый вот-вот развалиться. Красные и жёлтые блики свечи хаотично заплясали на теле Тхэми.
***
*Ур-р-р-р...*
Из живота раздался звук, и Тхэми резво села.
Они только что закончили четвёртый раз и она отдыхала в объятиях Кан Хуна.
— Ты голодна? — мягко спросил он, обнимая её за мокрую от пота талию.
Ей было неловко, но она кивнула.
Неудивительно. Чтобы прийти сюда как можно скорее, она съела всего одну миску риса на ужин. А потом четыре раза, да ещё как бурно, расходовала энергию — так что голод был закономерен.
— Хочешь лапшу быстрого приготовления?
Кан Хун сел и спросил. Тхэми нахмурилась.
«Среди ночи лапшу? Да ещё и главный враг диеты?»
— Нет, мне пора домой...
Хотя это была не совсем обычная физкультура, но сегодня она точно сожгла достаточно калорий. Если что-то съесть сейчас, всё пойдёт насмарку. Поэтому, как ни хотелось есть, надо было терпеть.
Ур-р-р-р...
Живот снова громко заурчал.
— Поешь и иди. Я быстро сварю лапшу в стаканчике. Мне самому тоже хочется.
Кан Хун, обнажённый, спустился с кровати и направился в угол.
«Ха...» — сердце Тхэми, наблюдавшей за его спиной, переполнилось.
«А-а-а-ах! Этот огромный, сексуальный, замечательный парень, который младше меня, любит именно меня!»
Ей хотелось закричать на весь мир. Чтобы все-все узнали.
Но вместо этого она, вцепившись в одеяло, сдержалась.
Кан Хун, сварив две чашки лапши и ненадолго выйдя на улицу, укутал её плечи одеялом.
— Зачем? Ай...
Он поднял её вместе с одеялом на руки, вынес наружу и опустил на топчан.
— Ешь здесь. Глядя на красивую луну и звёзды.
Только теперь Тхэми подняла голову и посмотрела на ночное небо.
Идеально круглая луна излучала мягкий свет, а маленькие звёзды, густо усыпанные, словно песок, красиво сияли.
— Открывай.
Кан Хун подул на лапшу, подхваченную палочками, и поднёс к её губам. Тхэми, улыбнувшись, открыла рот.
— Вкусно?
— Ага. Очень.
Это было вкусно. Вкуснее любой лапши, которую она ела раньше. Более того — лучше любого блюда из лапши, что она пробовала в жизни!
При каждом жевании во рту взрывалась сладость. А когда лапша проваливалась в желудок, его наполняло счастье.
— Открывай.
Кан Хун снова поднёс к ней лапшу. Тхэми, хватая её, как птенец, спросила:
— А ты почему не ешь? Ты же тоже голоден.
— Хочу есть.
— Ешь давай. Я сама справлюсь.
— Покорми меня, Тхэми.
— А? Ну, покормлю...
Она перестала жевать и потянулась к другой чашке на топчане.
— Не эту, — вдруг сказал он, схватив её за подбородок.
— А?
Не успела она опомниться, как Кан Хун припал к её губам.
— Ту, что у тебя во рту.
И, не дожидаясь ответа, завладел её губами.
*автор использует популярный корейский эвфемизм для презерватива, поэтому я оставила так