Глава 23.0

— Уа-а-а... — Тхэми то и дело зевала. Бессонная ночь и миска лапши на перекус давали о себе знать — навалилась сонливость.

— Чего это ты с утра зеваешь? — спросила Вон Джонхве, которая, сидя на корточках, полола сорняки и продвигалась вперёд.

— Не выспалась, — ответила Тхэми сквозь дрёму.

— Почему не выспалась?

— Уа-а... Да так, на ручей ходила...

Тхэми, зевавшая во весь рот, резко захлопнула его.

Вон Джонхве обернулась.

— На ручей? А ты зачем туда ночью ходила?

Она повысила голос, и люди на соседних грядках заинтересованно покосились на них.

Тхэми, заливаясь краской, лихорадочно завращала глазами.

— А, ну... м-машину мыть.

— Машину-у-у? — Вон Джонхве прищурилась и посмотрела на припаркованную поодаль машину Тхэми. Взгляды остальных тоже устремились на неё.

Автомобиль, грязный до невозможности, с разводами и потёками, красовался под солнцем. Люди перевели взгляды обратно на Тхэми.

— Ой-ёй, это сейчас называется «помыла»? Или ты в ручье в грязи вывалялась?

— Сеульские барышни, видать, и машину сами помыть не умеют.

— С первого взгляда видно, что посуду ни разу в жизни не мыли.

На Тхэми посыпались упрёки со всех сторон.

— А, ну я... это... пошла мыть, но не помыла. Ну, туфли мои помните? Высокие такие. Я спустилась к ручью, а они вязнут, вязнут... Туда-сюда с водой ходить оказалось нелегко. Аха-ха-ха! — громко рассмеялась Тхэми.

— Туфли вязнут? А каблуки-то у тебя целые вроде, — встряла Самсун с соседней грядки.

Тхэми застыла с каменным лицом, глядя на Самсун. У той был вид человека, который ни за что не станет врать, даже если ему приставят нож к горлу.

— Ах, вот я растяпа! Точно, вспомнила! Я же не в туфлях, а в резиновых калошах пошла. Ой, ну и скользко же там было!

Тхэми резво вскочила и, словно в подтверждение, несколько раз шаркнула ногой в калоше по земле.

Вон Джонхве, потеряв интерес, равнодушно дёрнула сорняк и пробормотала:

— Так зачем ты туда среди ночи попёрлась? Надо было днём идти. А я-то думала, ты на ручей ходила, значит, к Кан Хуну пошла.

— Что? Я? Зачем это? Зачем мне к нему ходить?

Крик Тхэми гулко разнёсся над полем и стих.

Над полем повисла долгая тишина.

Наконец Вон Джонхве расхохоталась и упрекнула её:

— О-хо-хо, ну сказала бы «нет» — и всё, чего орать-то? Кан Хуну, небось, обидно стало.

Только тогда Тхэми поняла, что среагировала слишком остро, и огляделась. Люди на соседних грядках повысовывали головы и смотрели на неё.

— Да зачем мне к нему ходить? Мы же почти не знакомы. Ха-ха, — энергично отнекиваясь, Тхэми украдкой взглянула на Кан Хуна, который полол сорняки в нескольких грядках от неё. Он, словно глухой, ни на миллиметр не отвлекался от работы, сосредоточенно выдёргивая траву.

Тхэми мысленно восхитилась.

«Он же точно слышал, как он может быть таким спокойным?»

Хотя, если подумать, с самой утренней встречи на поле у него было непроницаемое лицо. Невозможно было представить, что это тот же человек, который прошлой ночью смущённо целовал её.

— Вы всё ещё не помирились? Живите дружно. А если спать хочешь, иди вздремни вон там, в тенёчке, а не зевай тут, — Вон Джонхве указала на тополя в дальнем конце поля.

— А, можно?

Тхэми, не колеблясь ни секунды, расстегнула ремешки накладки. Ей хотелось поскорее сбежать, хотя бы под предлогом сна.

Сунчхон-тэк, глядя на неё, добродушно улыбнулась:

— Иди-иди, мы тут на солнышке поработаем, сорняки повыдёргиваем, а сеульская барышня пусть в тенёчке отдыхает, хорошо?

— Ага!

Тхэми, делая вид, что не слышит цоканья бабушки, чуть ли не бегом направилась к тополям. Она шла так быстро, что вспотел лоб и перехватило дыхание.

— Ф-у-ух, — выдохнула она, добравшись до дерева и плюхнувшись на синий брезент.

Только сейчас она немного успокоилась.

Бескрайнее зелёное поле, открывшееся перед глазами, дарило странное умиротворение.

Она безучастно смотрела вдаль, и ветер доносил до неё свежий запах травы.

Тхэми закрыла глаза и глубоко вдохнула. Это успокаивало лучше, чем ароматические масла на занятиях по медитации в дорогих отелях.

Она скрестила руки, положила на них голову и легла на брезент. Листья тополя колыхались над её лицом.

На губах сама собой заиграла улыбка. Накрыло приятное забытьё.

***

Закончив прополку на своей грядке, Кан Хун осторожно оглядел деревенских. Все ещё сидели на корточках и усердно выдёргивали сорняки.

Кан Хун погрузился в глубочайший внутренний конфликт. Обычно он, не задумываясь, помог бы другим закончить работу. Особенно старшим, которые мучаются на солнцепёке.

Но сейчас...

Кан Хун, делая вид, что разминает шею, покосился в сторону тополей. Из-за высокой травы дерево было почти не видно.

Он метался между грядками, погружённый в сомнения.

Сунчхон-тэк выпрямилась, держась за поясницу, и проворчала:

— Ай-гу, спинушка моя, ироды эти сорняки!

— И не говори. Хорошо бы всё разом ядом потравить. Эй, Кан Хун!

Хампён-тэк, вытирая пот со лба, вдруг рассердилась на него.

— Места мало, а ты ходишь туда-сюда, как собачка, которая хочет по-большому! Бесишь!

— Я свою грядку закончил, — остановившись, спокойно ответил Кан Хун.

— Чего? Закончил, значит, уйти хочешь? — ехидно спросила Сунчхон-тэк.

— Похоже, он хочет, как Тхэми, в тенёчке отдохнуть, — вздохнула Хампён-тэк.

— Тхэми — сеульская девушка, никогда не работавшая в поле, это понятно. Но ты-то чего? Мы, старые тётки, ещё работаем, а ты, закончив, хочешь с Тхэми прохлаждаться, что ли?

Кан Хун молчал. Вон Джонхве упрекнула бабулю:

— Наш Кан Хун не такой бессовестный!

— Я пойду.

Кан Хун расстегнул накладку и поклонился.

Глаза у всех расширились.

— Прямо сейчас пойдёшь?

— Да.

Не оборачиваясь, он направился к тополям. Сунчхон-тэк, глядя ему вслед, пробормотала:

— Похоже, идёт мириться с Тхэми, как старшая сестра Вон Джонхве велела?

Вон Джонхве, с довольным видом смотревшая ему вслед, цокнула языком на Сунчхон-тэк:

— И как ты только мужа нашла с такой недогадливостью?

***

Подойдя к тополям, Кан Хун увидел Тхэми, крепко спящую на брезенте.

Он осторожно, чтобы не разбудить, присел рядом. И долго просто смотрел на неё.

На лёгком весеннем ветерке трепетали разноцветные накладные ресницы на её веках. Это было красиво, словно взмах крыльев бабочки-парусника.

Взгляд его скользнул по её прямому носу и остановился на губах. Алые, как форзиция, губы были слегка приоткрыты.

«Вчера этими губами она...»

При воспоминании об их поцелуе лицо его залилось краской, словно рододендрон. Тело наполнилось жаром, и его захлестнуло желание прикоснуться к ней.

Кончики пальцев накалились, словно железо. Он боялся, что, дотронувшись до её губ, обожжёт их.

Но желание было нестерпимым.

Помедлив мгновение, Кан Хун осторожно протянул руку к её губам.

Его пальцы уже почти коснулись их...

Тхэми распахнула глаза. Рука Кан Хуна застыла в воздухе.

Она сонно огляделась и, увидев его, округлила глаза.

— Ч-что? — спросила она.

Кан Хун, неотрывно глядя на неё, тихо прошептал:

— Ты красивая.

Красивее всего на свете.