Глава 38.0

— Ай-яй, чего это маслицем-то воняет! Что ты там, маслом заливаешь?

Исун, выйдя во двор передохнуть после мытья посуды, сморщилась. Самсун, натиравшая маслом дверные петли, усмехнулась.

— Говоришь, ночью дверь скрипит, спать не даёт?

— Да, раздражает. Но странно — ветра нет, а среди ночи скрип-скрип... Непонятно.

— Может, дева-призрак ходит? Только у нас ведь холостяков нет.

— Ты, сестра, до старости чутко спишь.

— А ты всю жизнь дрыхнешь как сурок — откуда тебе знать мои мучения?

Исун вспылила.

— О-хо-хо, так я ж тебе помочь хочу, чтобы ты спала спокойно.

Самсун прищурилась.

— О-хо-хо, ты-то? С какой стати?

— Ай-яй, всё, закончила. Запах масла, конечно, знатный — я думала, сейчас дух вон из меня выйдет.

Закончив, Самсун принялась открывать и закрывать дверь. Резкий звук, резавший слух, исчез, дверь двигалась мягко.

С довольным видом Самсун вернулась во двор. Исун, зажав нос, закричала:

— Ай, убери это! Из-за этой вони я на тот свет собралась. В общем, спасибо. Ты, которая всю жизнь для меня ничего не сделала...

Исун замахала руками, морщась, но вдруг замерла. Лицо её побелело.

— Ой-ёй. Ты, никак, помирать собралась?

Самсун, любовавшаяся дверью, обернулась:

— Вечно у тебя всё не так!

— Странно же! Ты не такая, а тут взялась за то, за что никогда не бралась...

Исун, дрожа, продолжала, но потом прищурилась.

— И лицо у тебя сегодня совсем другое!

— Что другое?

— Лицо, которое обычно шелушится, как от весеннего ветра, сегодня сияет, как яйцо! Мягкое и светлое, как просветлённый Будда!

— Правда? Ого, видно, французское — хорошая штука.

Самсун обрадовалась.

— Французское? Это что ещё?

— Есть такая штука.

Самсун с довольным видом направилась к умывальнику. Исун припустила следом.

— Эй, если есть хорошая вещь, надо делиться со старшей сестрой! Что ж ты одна пользуешься!

— Вот поэтому надо со всеми ладить. Будешь добрее — и во сне счастье привалит.

— Старая ты, с чего вдруг о доброте заговорила? Живём, как живём, пока смерть не придёт, и ладно.

Самсун, намыливавшая руки, подняла голову и уставилась на Исун.

— Ай-яй, сестра! Не говори так! А то удача, которая пришла, сбежит!

Самсун, тыча в небо пальцем, покрытым пеной, горячо заговорила:

— Ёнхи говорила: «Возможность приходит к тому, кто старается, и только подготовленный может её ухватить!» Я, даже если завтра умру, не буду колебаться, если представится шанс прожить жизнь красиво!

— Не колебаться? В чём?

Из кухни вышла Ильсун и приблизилась к ним. Самсун испуганно опустила голову. Исун покачала головой.

— Говорит, хочет красиво пожить.

— В таком-то возрасте, когда завтра уже в могилу переезжать?

— Не говори так!

Самсун рявкнула на Ильсун и Исун.

— У меня, может, и нет кулинарного таланта, как у сестры Ильсун, и нет умения шить, как у сестры Исун, и всю жизнь я прожила в этой деревне, но я не хочу с вами спорить, даже если у меня есть талант...

Самсун сполоснула руки, с которых ещё не до конца сошло масло, и пробормотала:

— Я, даже если умру завтра, хочу хоть раз прожить жизнь ярко и весело!

***

— М-мх...

Из груди Тхэми, лежавшей ничком, вырвался высокий стон, когда Кан Хун резко вошёл сзади. Ощущение, когда он полностью заполнял её, было одновременно невыносимым и безумно приятным.

Это был уже третий раз. Кан Хун, неутомимый, продолжал наслаждаться ею.

Тхэми, уткнувшись лицом в пошатывающуюся и скрипящую кровать, вспомнила их дневной поцелуй. Когда она оторвалась от занывших губ, прошло три часа.

— Не уходи, пожалуйста.

Когда она сказала, что пора домой, Кан Хун расстроился, будто небо рухнуло. Не желая расставаться с ней ни на минуту, он продолжал вновь и вновь припадать к её губам, не отпуская.

Она пообещала, что после ужина сразу придёт на мельницу, и только тогда он её отпустил. И как только она съела ужин, приготовленный Ильсун, то, прижимая к себе Патрицию, помчалась к мельнице, как гонщик «Формулы-1».

Только въехав на насыпь, она сбавила скорость. Спрятав Патрицию на руках, чтобы не показывать спешки, она спустилась к ручью.

— Тхэми!

Кан Хун, уже стоявший на другом берегу, нетерпеливо замахал ей рукой. Видно было, что он ждал, когда она перейдёт.

Ей было приятно. Даже слишком. Что кто-то, особенно такой красивый и сильный мужчина, сходит по ней с ума.

На последнем камне Тхэми чуть ослабила хватку. Патриция, сообразив, мяукнула и спрыгнула на землю, скрывшись в кустах.

— Тхэми...

Как только Тхэми перешла ручей, они словно влюблённые, не видевшиеся сто лет, крепко обнялись.

— Аха-ха, ой...

Она рассмеялась от удовольствия, но вдруг смех замер. Она почувствовала, как в живот упёрлось что-то твёрдое, как камень, и толстое, как полено. Тхэми вздрогнула.

— Э-это... почему оно такое?

— Я в таком состоянии еще с полудня.

Кан Хун, смущаясь, крепче прижал её к себе и прошептал. Лицо Тхэми залилось краской.

— Ч-что? Какой же ты... похотливый...

Сердце Тхэми бешено колотилось — от предвкушения новой фантастической ночи.

— Думала, ты невинный деревенский парень, а ты... — Тхэми сглотнула слюну, которая вот-вот готова была пролиться через край. — Настоящий развратник.

Кан Хун, уткнувшийся лицом в её плечо, вздрогнул и поднял голову. Глаза его дрожали.

— Ты разочаровалась? Что я развратник...?

«Ха...» — усмехнулась Тхэми. Брови Кан Хуна исказились от тревоги.

— Может, тебе нравятся невинные парни?

Он торопливо спросил, заглядывая ей в глаза.

— Я... я тоже невинный. Для меня ты — первая женщина. Моё тело так реагирует только на тебя. Если я из-за того, что ты мне так нравишься, кажусь тебе развратным и похотливым — это недопонимание! Я просто здоровый, слишком красивый и простодушный деревенский парень...

— Кто сказал, что не нравится?

Тхэми перебила его. Он был таким милым, что она с ума сходила. Глаза Кан Хуна округлились.

Тхэми прижалась к нему и прошептала:

— Нравится. Развратный парень.

Его широко распахнутые глаза красиво блеснули в лунном свете.

— П-правда?

— Ага. Очень нравится. Так нравится, что я думаю — откуда же мне такое счастье?

— Тогда...

Кан Хун застенчиво спросил:

— Сегодня я могу немного по-своему?

— А?

Тхэми безучастно посмотрела на него.

— А разве вчера ты делал не по-своему?

— Нет.

Кан Хун покачал головой. Взгляд его был серьёзен.

— Нет?

— Да. Нет. Я выложился только на тридцать процентов. Потому что боялся, что тебе будет тяжело.

Рот Тхэми тупо открылся.

«Такая безумная ночь — всего тридцать процентов?»

— Тяжело? А что, если выложишься на все сто, я в обморок упаду? — Тхэми легкомысленно рассмеялась, притворяясь смелой.

Но Кан Хун не улыбнулся. Всё такой же серьёзный.

Лицо Тхэми залилось краской.

— Кто просил обо мне волноваться? — легонько упрекнула она, и в тот же миг её тело взмыло в воздух.

Кан Хун подхватил её на руки и низким голосом спросил:

— Значит, можно не волноваться?

Не желая показывать, что немного струсила, Тхэми бодро ответила:

— Конечно. Не волнуйся обо мне. Делай что хочешь.