Глава 14.0
— Ха-а... — из груди Кан Хуна, сидевшего за столом после трудового дня, вырвался глубокий вздох. Настало время писать стихи, но он никак не мог сосредоточиться — лицо, неотступно преследовавшее его, мешало.
В досаде Кан Хун закусил губу.
Он окончил престижнейший университет Кореи, сдал государственный экзамен на врача, но отказался от всего этого, решив посвятить жизнь разработке и производству перца высочайшего качества.
Поэтому у него не было ни времени, ни желания отвлекаться на женщин. И до сих пор это было легко.
До сих пор не существовало женщины, которая заинтересовала бы или привлекла его внимание. Да и сам он чётко обозначал границы, чтобы избежать неловких ситуаций.
Честно говоря, из-за женщин, которые проявляли к нему интерес, он пережил немало трудностей.
Быть выдающимся красавцем — утомительно. Нежелательное внимание сыпалось со всех сторон, личную жизнь нарушали бесчисленное количество раз.
Всего лишь проявишь обычное человеческое участие, а тебя уже неправильно поймут — и всё из-за одной только внешности!
Когда-то ему было обидно. Ведь он не просил рождаться таким.
Но и винить других, восхищающихся его внешностью, он не мог. Пчёл тянет на цветы — это закон природы.
Поэтому он придумал выход — очертить границы. Старался вести себя как можно более отстранённо, а внешность скрывал под отросшими волосами и бородой.
Перебравшись на мельницу, он почти полностью прекратил общение с людьми. Из внешних контактов остались только ежемесячные «Поэтические вечера» в уездном центре да онлайн-курсы для начинающих поэтов.
Благодаря этому он мог полностью посвятить себя исследованиям перца.
Иногда бывало одиноко, но это было терпимо. Гораздо важнее было удовлетворение от полной изоляции от всего, что могло бы взволновать ум.
Если возможно, он хотел бы жить благородно, как журавль на картине «Десять символов долголетия»*. Хотел бы стоять одиноко и гордо, как сосна на Южной горе*. Потому что у него есть дело.
«И вот теперь я...»
Кан Хун яростно мотнул головой и, широко раскрыв глаза, уставился на белый лист бумаги перед собой.
Он попытался отогнать лишние мысли и сосредоточиться на стихах.
Рука с ручкой медленно задвигалась по бумаге.
«Листья акации»
Один... будет. Два, не будет. Три... будет. Четыре, не будет.
Тринадцать... будет. Четырнадцать, не будет. Пятнадцать... ...будет.
Но листья акации — это не цветы акации,
Так что с языком цветов это никак не связано, верно?
Кан Хун впился взглядом в только что написанное. В солнечном сплетении кольнуло, будто ужалила пчела.
Он посмотрел на горящую свечу. Красное и жёлтое пламя колыхалось, словно его собственное сердце.
— Ху-у, — выдохнул он и задул свечу.
Он тяжело рухнул на пошатывающуюся кровать. Старая кровать жалобно скрипнула, будто застонала.
***
— Могла бы и не ходить на перечное поле каждый день, — уже неделя, как Тхэми исправно таскалась за трактором. Вон Джонхве смотрела на неё с одобрением.
— Ай, ну что вы, надо! Вы, старшие, трудитесь, а я хоть помогу чем смогу, — бодро ответила Тхэми и украдкой покосилась на Кан Хуна, который уже был здесь.
— Ого? Кан Хун уже пришёл? — крикнула Вон Джонхве в сторону грядки, где он сажал рассаду.
— Да. Надо закончить пораньше, пока солнце не встало, — ответил он и, мельком взглянув на Тхэми, снова уткнулся в рассаду.
— А мне что делать?
— Ай, да разве в таком виде работают? Иди вон там посиди. Скоро перекус привезут, поешь, — Вон Джонхве кивнула на её длинное платье Louis Vuitton и туфли на каблуках.
Тхэми покрутила в руках зонтик, который одолжила у Самсун для защиты от солнца, и покачала головой.
— Нет, я сегодня тоже поработаю. С чего начать?
— Грядки от росы сильно мокрые, ходить неудобно будет.
— Без проблем. Я и в таких бегаю, между прочим, — Тхэми для убедительности топнула ногой, и каблук сразу же увяз в мокрой земле.
— Ну, смотри. Раз пришла на перечное поле, давай сажай рассаду. Вот, перчатки надень. А это на задницу привяжи.
Тхэми, уже натянувшая перчатки, выпучила глаза при виде накладки*.
— Это обязательно привязать надо, поняла? А то задница отвалится, — вставил кто-то из соседей.
— Коленные суставы беречь надо, если не хочешь потом искусственные ставить, — добавил другой.
Под градом советов Тхэми, неловко улыбаясь, застегнула ремешки накладки поверх платья Louis Vuitton.
— Если готова, иди вон к Кан Хуну.
— А?
Тхэми поспешно взглянула на Кан Хуна. Он, присев на корточки, сосредоточенно сажал перец.
— У каждого свой участок. Молодые пусть с молодыми и работают, — Вон Джонхве подтолкнула её в спину.
Делать нечего, Тхэми ступила на грядку, где работал Кан Хун.
— Доброе утро! — сказала она, и отчего-то во рту пересохло.
Кан Хун даже не взглянул на неё, лишь едва заметно кивнул. Вид у него был такой, будто он совершенно не намерен с ней разговаривать.
Тхэми решила, что это даже к лучшему, и устроилась рядом. После того, что она видела, у неё не хватило бы наглости вести с ним непринуждённую беседу.
Кан Хун молча протянул ей поддон с рассадой.
Тхэми украдкой наблюдала, как он сажает перец.
И вдруг перед глазами снова возникла картина, которую она видела у ручья.
«А-а-а! Нельзя! Едва забыла, а оно опять!»
Тхэми яростно затрясла головой и плюхнулась на колени в борозду.
«Работай! Работай!»
Она зажала зонтик между головой и плечом и начала сажать рассаду. Но стоило ей пошевелить руками, как зонтик начинал елозить и падать.
Тхэми, кряхтя, пыталась придерживать его плечом, но это было ужасно неудобно.
Вдруг Кан Хун резко встал и вышел с грядки.
«Что, что такое? Я ему так мешаю?»
Она уже немного сникла и как раз вытаскивала очередной росток, когда Кан Хун быстрым шагом приблизился и остановился рядом.
— Возьмите.
Удивлённая Тхэми подняла голову. В его руке, ярко сияя в утренних лучах, лежала широкополая рабочая шляпа.
Зрачки Тхэми расширились, словно лепестки цветка, распустившегося на утреннем солнце.
«Что, что такое? Неужели он заметил, что мне неудобно с зонтиком, и специально принёс шляпу?»
— Раз уж пришли работать, делайте это как следует. Разве можно сажать рассаду, держа зонтик?
Шляпа в руке Кан Хуна, который отчитывал её, колыхалась. Этот жест напомнил Тхэми отца, который тыкал в неё пальцем, приказывая взяться за ум. Сердце, только что готовое выпрыгнуть от радости, мгновенно остыло.
— Поняла, — буркнула Тхэми, резво вскочила и выхватила шляпу.
Она отбросила зонтик и надела шляпу, плотно облегающую голову и украшенную мелким цветочным узором. Крепко завязала тесёмки под подбородком и гордо вскинула голову.
— Так пойдёт?
Зрачки Кан Хуна расширились до предела. Он молчал. Тхэми, глядя на него, мысленно проворчала:
«Чего он? Ничего не поймёшь — пол-лица шляпой закрыл!»
Она снова плюхнулась на грядку и продолжила сажать перец.
Кан Хун, постояв немного столбом, тоже вернулся на своё место и принялся за работу.
Работать рядом и молчать было ещё более неловко, чем она думала. Дышать было трудно.
— Сегодня перекус в то же время? — нарочно громко спросила Тхэми у бабули из Хампёна, работавшей по соседству.
— А то. Всегда одинаково: в семь утра собираемся, в половине одиннадцатого перекус, в час обед. Деревенская работа тяжёлая, — ответила бабуля, поправляя накладку на сиденье. — А что? Вчерашняя лапша нашей Эны понравилась?
Лицо Тхэми сморщилось.
— А... да. Ну... — промямлила она.
— Не бойся. Сегодня лапша с салатом из морской капусты.
Из разных уголков поля послышались сдавленные вздохи.
— Я её хорошо научила, наша Эна теперь готовить умеет. А когда она только приехала, вообще ни слова по-корейски не знала. До сих пор загадка, как она с нашим Юсоном встречалась, ни бельмеса не понимая...
Вжу-у-у-ух.
Издалека донёсся звук мотоцикла.
— Вон и перекус подъехал. Всё, бросаем работу, идём есть, — бабуля из Хампёна поднялась, не выпуская из рук мотыги. Люди тоже начали вставать.
Тхэми тоже поднялась и сделала шаг вперёд.
— Ай-яй!
Каблук предательски увяз в липкой грязи, и она резко накренилась в сторону.
*Десять символов долголетия – традиционная корейская картина, на которой изображаются: солнце, горы, вода, бамбук, сосна, журавль, олень, черепаха, гриб бессмертия и облака. Журавль символизирует благородство и долголетие.
*Южная гора в Сеуле, на которой стоит сосна, символ стойкости и одиночества
*буквально «стул для задницы». Речь идёт о мягкой накладке, которую привязывают, чтобы было мягче сидеть на корточках или на земле.