Глава 6.0
Кан Хун поспешно обмыл тело грубым мылом, сполоснулся и, вытирая мокрые волосы, вернулся к мельнице.
Уже собираясь войти, он остановился у стены возле двери. Там, где кто-то приладил осколок разбитого зеркала.
Кан Хун мельком глянул на своё отражение в зеркале, показывающем лишь половину лица.
Длинные, до плеч, волосы. Густая борода, почти полностью скрывающая нижнюю часть лица. Вид — почти дикий зверь.
«Когда же я в последний раз ходил в парикмахерскую?»
Кья-а-ак.
Кан Хун, погружённый в воспоминания, очнулся от крика косули в горах и шагнул внутрь мельницы.
Он натянул шорты и сел за стол. Время для сна давно прошло, но он не мог пропустить вечерний ритуал — написание стихов.
Зажёг свечу, раскрыл пружинную тетрадь, взял ручку. Едва взгляд упал на белый лист, как стихотворная строка, всё это время бурлившая в голове, всплыла, словно рыба, выпрыгнувшая из воды.
Кан Хун на мгновение закрыл глаза, выровнял дыхание и осторожно вывел слово в верхней части листа.
«Ливень»
Едва он написал заголовок, как ручка, будто одержимая, сама заскользила по бумаге.
Обрушился внезапно — холодный, равнодушный.
Промок я беззащитный, беспомощный, ненужный.
Промок насквозь, до дрожи, до стука зубов.
Казалось, стыну в льдинах, но весь пылал в огне.
Всё смыло без остатка, оставив сердце мне.
Ручка резко остановилась. Стихотворение было готово.
Кан Хун перечитал написанное и нахмурился. Он не мог поверить, что это написал он сам.
И неудивительно. Все пятьдесят с лишним стихов, что он сочинил до этого, были исключительно о перце.
И вдруг — «Ливень»?
Вспомнились наставления учителя Ю: «Поэзия — это возвышенное искусство, тихое выражение сокровенных глубин личного мира».
«Выражение сокровенных глубин личного мира...»
И тут перед глазами снова промелькнуло то странное лицо, по которому стекали чёрные потоки.
Из-за косметики, размазавшейся вокруг глаз, оно напоминало лицо Клеопатры, египетской царицы.
Сердце, успокоившееся было, снова забилось чаще.
— О чём это я думаю? — вслух сказал Кан Хун.
Он поспешно встал, задул колышущееся жёлтое пламя свечи и, пошатываясь, побрёл к кровати. Нужно было поскорее уснуть — утром рано вставать, ехать в уездный центр, помогать деревенским старикам с поручениями и обсуждать вопросы поддержки молодёжи.
Но сон не шёл. Напротив, сознание становилось всё яснее.
Сквозь сомкнутые веки, сквозь усилия заснуть, всё время всплывало одно и то же лицо.
***
Ку-ка-ре-ку!
От незнакомого звука, пронзившего предрассветную тишину, Тхэми распахнула глаза.
«Это ещё что за звук?»
Она тупо уставилась в потолок заспанными глазами. В сером полумраке виднелась длинная лампа дневного света. Только тут она осознала, что находится не в Сеуле, а в Сучханри.
Ку-ка-ре-ку-у!
— У-у, как же громко... — простонала Тхэми от продолжающегося громогласного крика петуха и глянула на телефон.
— Шесть утра?
Не может быть. Только глаза закрыла — а уже шесть утра? Неужели она проспала всю ночь ни разу не проснувшись? Она?
Обычно, даже задёрнув светонепроницаемые шторы, выпив снотворное и надев маску для сна, она страдала от бессонницы и засыпала только к трём ночи. И то сон был чутким, с пробуждениями, пока к восьми утра она наконец не вставала.
Ку-ка-ре-ку-у-у!
Петух снова заорал во всю глотку.
— Да что он орёт-то, чёрт возьми?
Она с досадой хотела повернуться на другой бок, как вдруг...
Бух! — раздвижная бумажная дверь распахнулась.
— Мамочки! — Тхэми вскочила и уставилась на дверь.
Одна из вчерашних бабушек, та, что открывала ей ворота (которая именно — не разобрать), стояла с бесстрастным лицом.
Тхэми поспешно натянула одеяло, прикрывая лицо без макияжа.
— Есть иди, — буркнула бабушка.
Тхэми тупо открыла рот:
— А?
— Есть, говорю, иди.
— Так сейчас же шесть утра!
— Затем и говорю — вставай быстро. Все только тебя ждут.
Бабушка сверкнула глазами-топориками. Под этим напором Тхэми поспешно поднялась.
Уже собираясь выйти в майке и цветочных штанах для работы в поле, она быстро выхватила из чемодана солнечные очки. Лицо без макияжа, которое она никому не показывала, нужно было защищать любой ценой.
Она надела туфли на каблуках и шагнула во двор, как вдруг замерла.
Посреди двора, исполненный достоинства, стоял огромный петух в чёрно-красном оперении.
«Это ты?»
Тхэми сверкнула на него взглядом. Петух, опустив голову, шаг за шагом двинулся к ней. Тхэми вздрогнула и прижалась к бабушке.
— Ах ты, поганец! Иди червей копай! — бабушка пнула его ногой.
Петух, хлопая крыльями, с шумом умчался прочь.
Ощущая на себе пристальный взгляд петуха, Тхэми так и прилипла к бабушке и вместе с ней перешла в главную комнату.
Гвинам, сидевший за прямоугольным лакированным столиком посреди комнаты, поприветствовал её:
— Ай-гу, пришла? Иди скорее сюда, садись.
«Садиться? Прямо на пол? Где ни стульев, ни дивана?»
Чувствуя себя нелепо, она кое-как присела и тут же смутилась, увидев трёх бабушек, сидящих напротив.
Крепко завитые, словно на века, седые кудри, смуглая кожа. Толстые, синеватые татуированные брови — такие же толстые, как у Чангу*. Морщинистые лица. Вчера их было двое, а сегодня уже трое.
— А это наши сёстры-тройняшки. Ильсун-нуна, Исун-нуна, Самсун-нуна.
То, что та, которая приходила за ней, была не Ильсун и не Исун, а Самсун, заставило Тхэми растерянно кивнуть.
Самсун неодобрительно скривилась:
— Это чего это ты с утра тёмные очки нацепила?
— Ай, оставьте, нуна. Чего вы с утра придираетесь? Дочка Тхэсана, она же столичная штучка, вот и всё, — вступился Гвинам.
Глаза Самсун округлились:
— Дочка Тхэсана?
— Ай-яй, нуны, вы что, Самсун-нуне не рассказали? Давай, Тхэми, ешь скорее.
Тхэми взглянула на стол и нахмурилась.
Пиала, доверху наполненная белоснежным рисом — ни зёрнышка другой крупы. В миске размером с пиалу для холодной лапши — доверху суп с кимчи с ростками сои. И ккактуги*.
— Э... Я обычно на завтрак салат ем, — с неловкой улыбкой сказала Тхэми.
Тройняшки, уже взявшие ложки, уставились на неё с выражением «что за чушь».
— Это она про салат, — ответил за неё Гвинам.
— Салат?
— На завтрак надо рис есть, тогда и силы будут, — заметила одна.
— Какие странные вкусы у неё, — проворчали тройняшки хором.
Гвинам тепло улыбнулся Тхэми:
— А ты давай, попробуй наш суп с кимчи с ростками. Столичная штучка, небось, такого не пробовала?
Уголки губ Тхэми дёрнулись.
«Не пробовала? Да я слишком хорошо это знаю! Это же коронное блюдо моего папочки! Нас заставляли есть это постоянно! Поэтому, когда я съехала, я избегала этой еды как могла!»
— Не то чтобы я заставляю, — мягко, словно уговаривая, сказал Гвинам. — Не хочешь — не ешь.
В голове у Тхэми зазвучал голос отца, его бесконечные нотации, въевшиеся в память с детства: «Где бы ты ни был, со старшими веди себя прилично. Не заставляй людей говорить, что твоего отца без манер воспитали».
Уголки губ Тхэми искривились.
Как бы то ни было, какое-то время ей придётся жить здесь, в Сучханри, с этими людьми. Всё, что она сделает, через них дойдёт до отца.
— Хорошо. Спасибо за угощение.
Под прицелом восьми глаз Тхэми, делать нечего, зачерпнула пол-ложки супа и отправила в рот.
И тут же широко распахнула глаза.
«Что это за наваристый бульон?»
Проглотив суп, Тхэми впилась взглядом в миску. Опустила ложку, палочками взяла несколько ростков сои, отправила в рот. Глаза её стали ещё больше.
«А это что за хрустящая текстура?»
Тхэми онемела. Глубокий, насыщенный вкус бульона оставил послевкусие умами, которое всё не исчезало с кончика языка. А хрустящие ростки сои были точно свежесорванный салат.
«Так вот он какой — вкус натуральной еды, без добавок!»
— Что? Не по вкусу? — Гвинам следил за выражением её лица.
Тхэми медленно покачала головой.
— Нравится? Вот и славно. Ешь побольше. — Гвинам расплылся в улыбке и похлопал её по спине.
*Чангу – в прошлом известный в Корее персонаж юмористических скетчей, имел характерные густые, почти квадратные брови
*ккактуги – разновидность кимчи, делается из нарезанной кубиками редьки