Дай волю эмоциям

Я спустилась по лестнице в подземную камеру содержания. Понятия не имела, какую реакцию получу от него, если побеспокою его, но пришлось пойти.

Он находился там уже три часа.

Я должна была остановить его.

Знаю, что он делал все это, потому что был расстроен. Потому что он опустошен, и думаю, он винил себя, потому что его не было здесь, чтобы защитить самого Хуан Фэя.

Чтобы скрыть все эти эмоции, он спустился в камеру, но этого не знают его люди, не знают его слуги, даже самые близкие ему люди напуганы.

Едва лестница закончилась, я подошла к железной двери, она была открыта.

Здесь тусклое освещение, но думаю, это было само собой разумеющимся. Это не то место, которое часто использовали. Я глубоко вздохнула, чтобы подготовиться, затем прошла через дверь. Там был небольшой коридор, который вел к деревянной двери.

Эта сцена дала мне чувство ложной надежды.

Как будто он был построен для того, чтобы заманить кого-то в ловушку, и даже если этому человеку удастся выбить деревянную дверь, чувство облегчения и счастья, которое он получит, сразу же смоется, когда он столкнется с толстой железной дверью.

Это было похоже на маленькую жестокую шутку.

Положила руку на деревянную дверь и открыла. Свет лился наружу вместе со странным запахом.

Я вошла и увидела сцену, разрывающую сердце.

Комната размером с главную спальню. Стены были толстыми, без окон для вентиляции, возможно, поэтому здесь стоял странный тревожный запах. В основном оно было пусто, к стене прикреплены наручники, к одним из которых привязан захваченный убийца.

Он был в довольно плохой форме, выглядел измотанным, а пальцы кровоточили. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что ногтей у него уже не осталось. С его груди был срезан кусок кожи, а точно в центре живота, на обоих бедрах и на лбу, был клейменный знак.

Ариус сидел на стуле перед ним, рядом с ним стоял стол с инструментами.

Ли тихо стоял в углу. Он никогда не говорил много, если в этом не было необходимости, но на его лице не было никаких признаков беспокойства, даже после того, как он стоял там и видел все пытки.

Когда я подошла к нему, Ариус говорил, глядя на убийцу.

— Я не думал, что ты когда-нибудь сюда придешь.

Он сидел, скрестив руки на груди, положив одну ногу на другую. На его руках все еще были белые перчатки с пятнами крови.

— Ты закончил?

Я не подходила очень близко. У меня не было намерения видеть страдающего человека. Знаю, что он враг, убивший дорогого товарища, но мне не хочется подойти ближе.

— Я не закончил, — Он щелкнул языком, все еще глядя на мужчину. — Он мало что ответил, в конце концов, их приучили не отвечать, но я получил тот единственный ответ, который приведет ко всем остальным.

— Это значит, что ты закончил!

Он покачал головой.

— Нет.

— Ариус, пойдем со мной. Это важно.

Алукард молчал.

— Ты можешь оставить его здесь, делать что хочешь позже, но сейчас мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

Это было очень важно. Из-за него люди до сих пор были на взводе. Они все устали, но страх перед ним был сильнее. Все уважали его, но должны знать, что он не монстр.

Наконец он посмотрел на меня, и я умоляла его глазами. Он вздохнул и встал:

— Разберись с беспорядком, Ли. Я вернусь позже.

— Да.

Затем он последовал за мной. Я не повела его в гостиную, никто нам по пути не попался, и я даже не разговаривала с ним.

Он не спросил меня, что происходит. Может быть, слишком устал, чтобы спрашивать, а может, ему просто не хотелось.

Только когда мы добрались до его комнаты, он задал вопрос.

— Зачем ты меня сюда привела?

Я села на его кровать и похлопала по месту рядом.

— Садись.

— У меня нет времени на…

— Сядь, — прервала его. — У тебя есть на это время.

Я была более строгой в своих словах. Нужно заставить его сделать это. Если бы я этого не сделала, кто бы это сделал?

Хуан Фэя больше не было...

Он неохотно подошел и сел рядом, и я раскрыла руки, обняв его.

— Азалия, ты чего?

— Тише! — Я нежно и непрерывно гладила его по голове. — Все в порядке.

Я почувствовала, как он напрягся и повторила утешительные слова. Он попытался вырваться из моих объятий, но я не позволила.

— Азалия, не делай этого, — Он знал, что я задумала. — Пожалуйста.

— Все будет в порядке, — Я не собиралась останавливаться.

— Пожалуйста, — снова умолял меня. — Я не могу этого сделать.

Его голос был слабее, чем раньше.

— Можешь. Ты тоже человек, — Я продолжала гладить его по волосам. — Ты хорошо справился, так что теперь все в порядке.

Он слегка покачал головой.

— Нет.

— Ш-ш-ш, — Я обняла его крепче. — Ты меня послушаешь, не так ли? Здесь только я, никто, кроме нас. Ты мне доверяешь?

После паузы он слабо кивнул мне, и я улыбнулась. Меня согрело то, что он достаточно доверял мне, чтобы выслушать.

— Всего один разочек, — сказала я.

Он снова покачал головой, но я почувствовала, что на этот раз его решимость рушится. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз становился уязвимым?

— Все нормально, — Я повторила утешение. — Только один раз. Выпусти все это наружу. Можешь плакать.

Как только произнесла эти слова, я почувствовала, как он схватил мою рубашку со спины.

Я чувствовала, как его тело дрожит, а его голос дрожал, когда он говорил.

— Ты можешь спеть для меня?

Он на грани.

— Да, — ответила я, не прекращая поглаживания, и начала петь.

Я спела ему колыбельную.

Приглушенные крики, которые он отчаянно пытался подавить, превратились в горестный вой, и я позаботилась о том, чтобы мой голос был достаточно громким, чтобы заглушить их все.

Чтобы никто не услышал, как он плачет так, как ему хотелось.

За все время, что я его знала, это был самый человечный момент.

Он всю жизнь верил, что нельзя проявлять слабость, что это не предназначено для такого, как он. Ему приходилось носить фальшивую маску везде, куда бы он ни пошел. Но он тоже человек, и, как у каждого человека, у него есть переломный момент.

Я чувствовала его боль, когда он плакал в моих объятиях.

Я чувствовала его слабость, когда он так отчаянно цеплялся за меня.

Я почувствовала, как он сломался.

Я чувствовала дрожь и чувствовал беспомощность, которую он пережил.

В конце концов, мы бессильны перед смертью.

Это был окончательный конец.

Я просто обнимала его, поддерживая.

Больше ничего не говорила. Просто сидела, напевая так громко, как только могла, радуясь, что он дал волю своим эмоциям.

Не знаю, как долго он хранил в себе вещи. Не знаю той боли, которую он переносит с улыбкой на лице. Не знаю, будет ли он когда-нибудь снова так плакать.

Но я знала, что внутри он очень сильно сломался, потому что плакал до тех пор, пока собственный разум не заставил его уснуть.