Глава 36.0

— Сперва: масштаб, — произнес Деревин. — Вы должны определить меру, прежде чем проведете хоть одну линию. Здесь каждый узел на этой бечевке будет равен одному фурлонгу. Если масштаб непостоянен, карту невозможно будет соотнести с местностью.

Это, по крайней мере, была твердая почва. Пропорции и соотношения были вполне моим языком.

Деревин повел рукой.

— Далее, переносим меру. От одного узла к другому, осторожно, без смещений. Именно так масштабируется карта начисто.

Он провел Анабет через первые несколько штрихов: как отметить опорную точку, не продавив веллум, как натянуть бечевку, не исказив масштаб, как сверить угол компаса с отвесом, чтобы ориентиры медленно не уползли со страницы.

Деревин наблюдал, как Анабет заканчивает последний аккуратный интервал, затем убрал свою руку с ее руки.

— Вполне достойно для первой попытки. Вы понимаете механику, — сказал он. — Но механика — это лишь половина ремесла.

Он потянулся к боковому ящику и достал свернутую пожелтевшую карту. Веллум захрустел, когда он развернул ее рядом с ее чистым листом; линии на ней были изогнуты и выцвели, но мастерство чертежника проглядывало сквозь время. Я просто не знал, насколько точной может быть такая старая карта.

— Вы могли бы скопировать это, — сказал Деревин. — Многие подмастерья так и делают. Они запоминают штрихи другого картографа, повторяют их и называют это мастерством. — Он постучал по искривленной линии реки. — Но скопированная ошибка все равно остается ошибкой. А карты — особенно сельские — стареют быстрее, чем думает большинство людей.

Он повернулся к узкому окну, где полоска дневного света падала на чертежный стол. Это означало, что я провел здесь большую часть дня, немытый и с пустым желудком.

— Итак, — продолжил он, — если карте суждено вызывать доверие, картограф должен уметь извлекать расстояние из самого мира. — Он кивнул на дверь. — Посмотрим, что вы запомнили о деревенской площади.

Мы снова вышли во внутренний двор, когда поздний дневной свет длинными тенями ложился на булыжники. Я вел Среброгрива за поводья, а Деревин шагал так, словно все поместье было продолжением его чертежной комнаты, ведя нас к низкой каменной стене, с которой открывался вид на деревню.

— Вы проходили через площадь не более часа назад. Вы видели колодец, пекарню, поворот к кузнице. Картограф должен брать такие впечатления и преобразовывать их в измерения: сначала оценочные, затем проверенные. — Он постучал концом циркуля по своей ладони. — Расстояние шагом, взглядом, углом.

Он остановился на смотровой площадке.

— Начнем с простейшего: относительное положение, где одна вещь находится по отношению к другой.

Это, по крайней мере, обещало что-то, что я мог понять. Наконец-то урок, основанный на реальности, а не на возвышенных абстракциях. Я мог просто наблюдать за их процессом и скопировать его позже, чтобы создать свою собственную карту...

Деревин сложил руки за спиной.

— Мисс Анабет, я полагаю, вы можете использовать заклинания?

— Да, мастер Деревин, — ответила она. — Конечно.

Подождите. Заклинания?

— Какой стихии?

— Моя основная стихия — камень.

Брови Деревина приподнялись с тихим одобрением.

— Это превосходно. Очень немногие преуспевают в магии камня, но она естественно подходит для картографии. — Деревин потянулся к короткому латунному жезлу на поясе. — Существует очень простое заклинание для измерения относительного положения.

В мыслях я уже падал лицом на парапет.

Нет. Абсолютно нет.

Только не заклинания — не сейчас, после всех этих прекрасных, благословенных разговоров о масштабах, соотношениях и узлах.

Как я должен учиться, если они начнут швыряться магией, словно приправой?

Деревин произнес:

— Как только вы поймете заклинание, мы вернемся к традиционным методам. Картограф должен знать старые пути. Магия может увеличить скорость и точность, но карта, которую нельзя создать глазом, шагом и одним лишь компасом — хрупкая вещь.

Это было лучше, но все же... это займет весь вечер. А моя выносливость...

╭━─━─━─≪✠≫─━─━─━╮

Выносливость: 35%

╰━─━─━─≪✠≫─━─━─━╯

Мое тело ломило после целого дня зачистки подземелья, и мне нужна была еда — очень сильно.

Анабет наклонила голову и посмотрела на меня, глаза ее блестели той раздражающей смесью любопытства и хороших манер. Может быть, просто может быть, с правильными жестами она поймет, что я имею в виду. Я слабо жестикулировал, сначала указывая на свое лицо, надеясь, что она увидит написанное на нем истощение, затем на живот, и, наконец, на плечо — безмолвная мольба о передышке. Это был универсальный человеческий язык. Конечно же, она поняла.

Она замерла и едва заметно кивнула. Мое сердце подпрыгнуло. Да. Она понимает. Я могу отдохнуть.

С искорками в глазах Анабет подошла и сказала самым жизнерадостным, совершенно буквальным тоном, какой только можно представить:

— Мастер Деревин, возможно, вместо того чтобы объяснять сэру Генри, будет эффективнее, если мы начнем демонстрацию полностью с заклинаний. Он может лучше всего учиться, наблюдая своими глазами и практикуясь своими руками!

Мой внутренний крик звучал как боевой рог. Все? Полностью? Заклинания?

Бесполезно. Руки Анабет уже светились эфиром.

Я открыл рот, думая, что, может быть, еще смогу спасти положение, но один взгляд на выражение лица Деревина убил попытку в зародыше. Его глаза сузились не от гнева, а с тем особым академическим терпением, которое означало, что любое прерывание с моей стороны сейчас будет расценено как дерзость.

Анабет тем временем практически вибрировала от предвкушения, пока свет эфира скапливался между ее пальцами. Если бы я попытался жестом призвать ее к спокойствию, она бы только решила, что я хочу, чтобы она колдовала быстрее.

Безопасного пути отхода не было. Край обрыва уже обрушился подо мной.

Святые угодники... по крайней мере, я наконец узнаю, насколько низко может упасть моя выносливость, прежде чем я рухну.

Как и все мастера этой профессии, Деревин подходил к обучению так, словно обращался с нестабильным эфиром, настаивая на понимании фундамента подмастерьем, прежде чем демонстрировать хоть одну технику.

— Мисс Анабет, — начал он, — прежде чем мы продолжим, я должен спросить о вашем обучении тауматургии... оно формальное, да? Вы практиковались постоянно, под руководством?

— Да, мастер Деревин, — она потерла руки таким образом, который не должен был выглядеть так изящно от простого потирания рук, и искра зернистого эфира собралась на кончиках ее пальцев, словно начало оседающего в лотке осадка. — Камень — моя основная стихия, хотя я баловалась и другими малыми формами.

— Хорошо, — сказал он, медленно кивая, словно каждое слово взвешивало истинность ее ответа. — Это должно облегчить нашу работу. Тауматургия без дисциплины опасна; тауматургия без понимания — это... ну, просто развлечение. Надеюсь, вы знакомы и с теорией, и со сдержанностью?

— Знакома, — ответила она. — Я студент-маг Синода. — Она не надулась и не задрала подбородок, но слова несли тихую, безошибочную гордость. В ее глазах был буквальный свет (возможно, из-за наличия AP выше 3, в отличие от меня), который говорил, что титул что-то значил для нее, до самых костей.

— А, — пробормотал Деревин. — Синод Тауматургических Иследований. — Голос Деревина истончился ровно настолько, чтобы приобрести ту определенную ученую сухость, которая, возможно, использовалась только академиками. — В прежние десятилетия только самые именитые дома могли отправить туда ребенка. Ситуация изменилась, конечно, как только Орден... — Он позволил паузе затянуться, словно следующая фраза была неприятной на вкус. — ...изрядно нажился на их недавней деятельности.

Слово «деятельность» приземлилось с той же кислотной нотой, которую сэр Роланд использовал, когда говорил «отличная работа» кому-то (мне), кто явно облажался.

Деревин продолжил, как ни в чем не бывало.

— Однако традиция оставляет следы. Я полагаю, мисс Анабет, вы происходите из благородного рода?

Анабет замерла лишь на мгновение, затем — слишком небрежно — взглянула на меня.

Ага. Она не хотела, чтобы я знал ответ, каким бы он ни был.

Она оправилась с мягкой вежливостью.

— Моя семья всегда ценила образование, мастер Деревин. Они позаботились о том, чтобы у меня были все возможности учиться должным образом.

Это даже не было тем, о чем спрашивал владелец ателье, что делало ответ идеальным, полностью лишенным реальной информации.

Деревин принял это с медленным кивком. Последовала тихая интерлюдия, пока он расхаживал вдоль низкой стены, задавая ей ряд тривиально звучащих вопросов, которые ровным счетом ничего не значили для меня, но казались жизненно важными для него:

— Насколько стабилен ваш канал под давлением?

— Какова ваша терпимость к невыровненному всплеску?

— Можете ли вы поддерживать стабильный резонанс на расстоянии полумеры?

— Какова ваша инстинктивная коррекция, когда эфирный канал дает утечку?

Каждый ответ Анабет был быстрым и уверенным. Я понимал примерно ничего из этого. Я подозревал, что все это имело значение.

Наконец, удовлетворенный, Деревин снял с пояса короткий латунный жезл.

— Очень хорошо, — сказал он. — Мы можем начинать. Заклинание относительного положения простое, но точность имеет первостепенное значение. Его формальное название — Фундаментальное Многообразие Векторной Делинеации, Сопряженной с Меридианом. Или Меридианная Векторная Делинеация, для краткости.

Даже краткая форма не была краткой.

Руки Анабет уже поднимались, слишком охотно, и крупицы эфира собирались на кончиках ее пальцев, как песок, притягиваемый магнитом.

╭━─━─━─≪✠≫─━─━─━╮

Выносливость: 35% → 34%

╰━─━─━─≪✠≫─━─━─━╯

Ах. Кодекс Рыцаря позволяет мне наплевать на достоинство. Если они собираются запустить что-то под названием Меридианное-Сопряженное Что-Угодно, мне нужно сохранить те крохи жизненной силы, что у меня остались. Я бросил быстрый взгляд на двор, словно ища место, чтобы привязать лошадь — привязать, вот это слово, — но на самом деле все, чего я хотел, это поверхность, на которую я мог бы рухнуть, не выглядя так, будто я падаю в обморок.

Вон там: огромное тенистое дерево у угла стены. Совершенно респектабельное место, чтобы «проверить снаряжение» или «поправить ремни седла». Я сделал неопределенный жест, похлопывая себя по поясу, задумчиво кивая абсолютно ничему, затем побрел к дереву с видом человека, выполняющего необходимую логистическую обязанность.

Я подтащил Среброгрива и Дюрана к дереву. Как только я добрался до ствола, я тяжело прислонился к нему. Желудок был пустым барабаном, и я сомневался, что голод вернет хоть немного выносливости.

— Наблюдайте, — провозгласил Деревин. — Меридианная Векторная Делинеация работает путем нахождения эфирной медианы между двумя якорными точками: вами и выбранным ориентиром. Канал должен быть постоянным и непрерывным. Любое колебание, даже незначительное неровное дыхание, исказит многообразие.

Он сделал точный круговой жест жезлом, и тонкая линия зернистого эфира, похожая на крошки измельченного камня, размоталась с его кончика. Она поплыла к метке, которую он вырезал ранее на плитах двора. Линия изогнулась, переориентировалась и легла в прямой вектор.

Анабет наклонилась вперед, словно наблюдая божественное откровение.

Я тем временем чувствовал, как моя душа мягко выскальзывает из черепа.

Деревин продолжил:

— Вы заметите выравнивание; фиксированный меридиан. Отсюда мы осторожно сопрягаем вектор с окружающим полем, а затем исследуем его отклонение под незначительным влиянием.

Он продемонстрировал второе движение, и я отстраненно задался вопросом, подают ли в таверне через две улицы медовые булочки после заката, или я упустил момент. Я практически чувствовал запах жареного ячменя и представлял тарелку, полную еды, которая была не теоретической.

Я представлял миску рагу так живо, что почти чувствовал его вкус, когда шорох потревожил мое воображение. Сначала я проигнорировал его — шорохом могли быть листья, белки, призраки рыцарей прошлого, осуждающие меня за плохое управление выносливостью, что угодно — но затем он повторился, и звучал он раздраженно. Дюран; конечно же.

Я приоткрыл один глаз и повернулся ровно настолько, чтобы увидеть его.

Он сражался с хлопком. Он неуклюже упирался в дерево, задние конечности врывались в корни, словно он пытался содрать с себя обертку. Я наклонился, чтобы попытаться удержать его на месте, но тут...

Хлопок больше не был белым.

Там, где пряди прижимались к коре, волокна начали высасывать цвет — нет, поглощать его — ползучие коричневые пятна распространялись подобно грязи. Своего рода эфирное свечение пульсировало сквозь волокна, тусклое, как остывающие угли, совпадая с точным земляным тоном ствола.

Что это, во имя миазматической прямой кишки Святых, такое?