Зов Пифии

«Интеграция» оказалась синонимом «раздвоения личности по расписанию». Утро принадлежало Судзуки и её железной геометрии. Мы отрабатывали тактику отхода: я — точка ноль, эпицентр будущего магического коллапса, остальные — на строго выверенном расстоянии. Моя задача была не сражаться, а в нужный миг стать абсолютно бесполезным — сгруппироваться, подавить в себе всё, включая дыхание, и позволить другим делать работу. Я чувствовал себя живым щитом с обратным эффектом: не принимающим удар, а отталкивающим своих.

После обеда, когда тело ныло от напряжения, начиналось «нечто» с Кейджи. Никаких залов. Мы могли сидеть на крыше, блуждать по пустым складам или, как сегодня, висеть в невесомости в центральном атриуме Конклава.

— Гравитация — это не сила притяжения, — его голос доносился сверху. Он лежал в воздухе, закинув руки за голову. — Это привычка пространства. И её можно… отложить.

Я парил в пяти метрах от него, стараясь не дёргаться. Он не отменял гравитацию. Он просто «забывал» прикладывать её к нам. Ощущение было похоже на плавание в плотном сиропе, где любое резкое движение грозило кувырком.

— Твои силы — такая же привычка, — продолжал он. — Ты привык думать о них как о «свете» и «тьме». Как о горячем и холодном. А что, если это просто… разное давление? Разная плотность?

Я попытался представить. Золотой свет не как пламя, а как густой, тёплый мёд, заполняющий тело изнутри. А холодный Пепел — как лёгкий, разреженный туман в костях. Не борьба. Разная вязкость.

— Не пытайся их смешать, — сказал Кейджи, словно читая мысли. — Пусть занимают свои объёмы. Свет — в сердце, в крови. Холод — в костях, в шраме. Ищи границу между ними. Линию фронта, где нет войны. Где просто… соседство.

Я закрыл глаза, отсекая зрительный мир. Внутри… получалось. Тепло пульсировало в груди, разливалось по жилам. Холод лежал неподвижным слоем глубже, обволакивая скелет, сконцентрированный в левой руке. Они не сливались. Они не отталкивались. Они просто были.

И в этой внутренней тишине я впервые услышал другое.

Не голос. Не мысль. Ощущение. Как всплеск на поверхности спокойного озера. Чужая, острая тревога. И боль. Не физическая. Душевная, звенящая, как надтреснутый колокол. Она шла откуда-то снизу, из глубин Конклава.

Я дёрнулся, и невесомость тут же прервалась. Я грузно шлёпнулся на пол атриума, отбив пятки. Кейджи плавно опустился рядом.

— Что?

— Не знаю… — я тёр виски. Ощущение уходило, оставляя послевкусие меди на языке. — Кто-то… кто-то в ужасе. Или в боли. Глубоко здесь.

Кейджи посмотрел на меня пристально, вся лень мгновенно слетела с его лица.

— Описание. Детали.

— Как эхо… но не звук. Чистая эмоция. Паника. И… одиночество. Бездна одиночества.

Он выругался себе под нос, совсем не по-капитански.

— Пифия. Чёрт. Опять.

— Кто?

— Не кто. Что. Вернее, кто и что одновременно. Пойдём. Тебе пора увидеть, что мы тут, на самом деле, охраняем. Кроме самих себя.

---

Мы спускались всё ниже. Мимо жилых ярусов, мимо архивов, мимо энергетических реакторов. Лифт сменился винтовой лестницей, вырезанной в самой скале, на которой держался Конклав. Воздух стал холодным, сырым и… тихим. Не тишиной Фуюми. Мёртвой, глухой тишиной, в которой даже собственное сердцебиение казалось кощунством.

В конце лестницы была дверь. Не бронированная. Деревянная, старая, с потёртой резьбой. Она выглядела так, будто её принесли сюда из какой-то древней сельской часовни. Кейджи приложил ладонь к поверхности. Резьба на мгновение вспыхнула тусклым золотом, и дверь беззвучно отъехала в сторону.

За ней был не каземат. Это была… келья. Просторная, с высоким сводчатым потолком. В центре горел слабый магический огонёк в чаше. Стены были увешаны не оружием, а полотнами. Акварельными пейзажами: цветущие луга, солнечные леса, морской берег — всё то, чего не было уже десятки лет. И посередине, на простой кровати с белоснельным бельём, сидела девочка.

Лет десять, не больше. Хрупкая, с бледными, почти прозрачными щеками и огромными, не по-детски серьёзными глазами цвета дождевой воды. Её светло-каштановые волосы были аккуратно заплетены в две косы. На ней было простое платье из серой ткани. Она сидела, обняв колени, и смотрела куда-то в пространство перед собой.

— Сатоко, — тихо позвал Кейджи, приглушая свой голос до мягкости, которой я от него не слышал никогда.

Девочка медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было узнавания. Была пустота, в которой плавала та самая, только что мною почувствованная, бездонная боль.

— Опять шумит, — просто сказала она. Её голосок был хрипловатым, будто не использовался днями.

— Что шумит, птенчик? — Кейджи подошёл и присел на корточки рядом с кроватью, стараясь быть ниже её.

— Всё. Голоса. Эхо падающих городов. Плач из-под земли. Крики в местах, где воздух стал ядом. — Она говорила ровно, без интонации, как заученный урок. — Сегодня громче. Болит.

Только сейчас я заметил тонкие серебряные обручи на её запястьях и щиколотках. На них мерцали руны. Не для усиления. Для сдерживания.

— Это Нэй, — Кейджи кивнул в мою сторону. — Он… новый. Он тоже иногда слышит шумы.

Сатоко посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по лицу, остановился на моей левой руке, скрытой под рукавом, но, казалось, видел сквозь ткань.

— У тебя тихий холод внутри, — сказала она. — Он ест шум. На немного. Можно… можно подойти?

Я, ошеломлённый, кивнул. Она слезла с кровати и босиком подошла ко мне. Подняла свою маленькую, холодную ладонь и почти коснулась моего предплечья, там, где был шрам.

— Здесь, — прошептала она. — Дыра. В неё всё проваливается и не возвращается. Там… тихо.

От её прикосновения мой шрам не заныл. Он… затих. Будто затаился. А та фоновая тревога, что всегда вилась на периферии сознания, притушилась. На секунду в келье воцарилась не мёртвая, а мирная тишина.

Сатоко закрыла глаза и выдохнула с облегчением.

— Спасибо.

— Кто она? — не удержался я, когда мы вышли обратно за ту самую дверь, и она закрылась, поглотив хрупкую фигурку.

Кейджи долго молчал, поднимаясь по лестнице.

— Ошибка, — наконец сказал он, и в его голосе была горечь. — Первая и самая страшная. Когда мир рухнул и проявились Дарованные, первые Архонты решили не полагаться на случай. Они попытались… создать совершенного провидца. Слияние лучших пророческих талантов, усиленное алхимией и древней магией. Получилась она. Сатоко. «Пифия».

— Она видит будущее?

— Она видит ВСЁ, — резко оборвал он. — Не будущее. Настоящее. Каждую смерть, каждую боль, каждое мгновение страха по всему миру. Прямо сейчас. Постоянно. Её сознание растянуто над всем человечеством как мембрана, и по ней бьют барабанной дробью шесть миллиардов агоний. Она не предсказывает катастрофы. Она живёт внутри каждой из них. В реальном времени.

Меня стошнило. Прямо там, на лестнице. Я прислонился к холодной стене, пытаясь проглотить жгучую желчь.

— Зачем?.. — выдавил я.

— Чтобы знать. Чтобы предупреждать. Чтобы находить выживших, — Кейджи говорил сквозь зубы. — Первые годы она была бесценна. Потом… она стала сходить с ума. Её силу нельзя выключить. Можно только глушить этими браслетами и содержать здесь, в самом тихом месте Конклава, в изоляции от внешних эмоций. Но иногда… прорывает. Как сегодня.

Теперь я понимал. Ту боль, то одиночество. Не девочка. Целый мир страданий, втиснутый в одного ребёнка.

— И моя сила… мой Пепел… он может ей помочь? — спросил я, всё ещё чувствуя на коже призрак её холодных пальцев.

— На минуту. Как обезболивающее, — Кейджи остановился и посмотрел на меня. В его глазах была тяжесть, которую не сдвинуть гравитацией.

— Она — наша самая большая тайна и самый большой грех. И наш главный маяк. Если враги Конклава узнают о ней… они захотят её заполучить. Или уничтожить. Поэтому мы охраняем её. Поэтому Аяне так помешана на контроле и дисциплине. Одно неверное движение, одна утечка силы — и мы можем выдать её местоположение.

Он ткнул пальцем мне в грудь.

— Вот почему тебя не вышвырнули, несмотря на весь твой хаос. Потому что в день, когда твой «тихий холод» понадобится, чтобы дать ей несколько минут покоя, ты будешь нужнее любого солдата. Ты — лекарство для нашего больного совести. Поздравляю.

Мы поднялись наверх. Всё вокруг — белые коридоры, мерцающие узоры, деловитые шаги Дарованных — теперь казалось бутафорским. Позолотой на дверце, скрывающей ад.

Я смотрел на свой шрам. Не как на проклятие или оружие.

Как на ключ от тихой комнаты для девочки, в глазах которой горит весь ужас мира.

Миссия обрела новое, невыносимо тяжёлое измерение.