Семейный ужин
Цитрусовый маг - Новелла
Том 2 Глава 18 - Семейный ужин
База «Эха» остановилась за двадцать километров от цели.
Дальше нельзя. Слишком опасно. Слишком много глаз «Сада» в небе. Гром загнал шагоход в старый подземный гараж, завалил вход бетонными плитами. Дальше — пешком.
Мы вышли вчетвером: я, Гром, Лора и Кенджи. Элисия осталась на связи, следить за сканерами и прикрывать отход, если что пойдёт не так.
— Три часа хода, — сказал Гром, сверяясь с картой. — К полуночи будем на месте.
— Если не влезем в засаду, — буркнул Кенджи. Он сжимал свою трубу (обрезок арматуры, обмотанный изолентой) так, что костяшки побелели.
— Не каркай, — одёрнула Лора. Она шла рядом со мной, и от неё тянуло тихим, успокаивающим теплом. Готовилась, видимо, к худшему.
Я молчал. Меч висел на поясе, рубин пульсировал ровно. Внутри — тишина. Та самая, что бывает перед бурей.
Мы шли через руины. Город, которого больше нет. Торчат остовы зданий, ржавые машины, покорёженные вывески. Где-то здесь, среди этого пепла, стоял мой дом.
— Нэй, — тихо позвала Лора. — Ты как?
— Нормально.
— Ты так говоришь уже третий раз за час.
— Потому что нормально.
Она вздохнула, но отстала.
Гром подошёл ближе, поравнялся.
— Слушай. Я не лезу в душу, сам знаешь. Но если там... ну, если там будет что-то, от чего поедет крыша — дай знак. Я вытащу.
— Вытащишь?
— Телепортом. Рывок — и мы за километр.
— А если я не захочу, чтоб меня вытаскивали?
Гром посмотрел на меня долгим взглядом.
— Захочешь. Потому что там, снаружи, есть те, кому ты нужен живым. Не героем, не мучеником. Живым.
Я не ответил.
За час до полуночи мы вышли к месту.
Я узнал его сразу. Хотя прошло четыре года. Хотя от дома остались только обгоревшие стены да груда камней.
Он стоял на пригорке, как скелет. Две трубы, одна обвалилась. Крыши нет. Окна — чёрные провалы. Ветер шевелил траву вокруг.
— Здесь, — сказал я. Голос сел.
— Тихо, — прошептал Гром, оглядываясь. — Ни одной твари. Ни одного сигнала. Вообще никого.
— Это ловушка, — прошептал Кенджи.
— Мы знаем.
Я сделал шаг. Второй. Пошёл вверх по склону.
— Нэй, подожди! — Лора догнала, схватила за руку. — Дай я проверю ауру. Вдруг там...
— Пусти.
Она посмотрела в мои глаза и отпустила.
— Мы рядом, — сказала тихо. — Если что — кричи.
Я кивнул и пошёл один.
Внутри пахло пеплом и тишиной.
Я стоял в том, что когда-то было гостиной. Вот здесь стоял диван. Там — телевизор. В углу — ёлка на Новый год. Мама всегда наряжала её сама, не доверяла нам с отцом. Говорила, что мы криво вешаем игрушки.
Я закрыл глаза. И провалился.
— Нэй? Ты почему не спишь?
Я открыл глаза.
В комнате горел свет. Тёплый, жёлтый, от старой люстры. Пахло яблочным пирогом.
Я сидел за столом. Деревянным, знакомым до царапины на углу, которую я сам оставил, когда учился писать.
На столе стояла тарелка с пирогом. Рядом — кружка с молоком.
А напротив, улыбаясь, сидела мама.
— Завтра тяжёлый день, — сказала она. — А ты сидишь. Ешь давай и спать.
Я смотрел на неё. Не мог отвести взгляд.
— Мам?
— Что, сынок?
— Ты... ты жива?
Она рассмеялась. Тем самым смехом, который я помнил всё это время. Который снился в кошмарах и в редкие хорошие сны.
— Глупый. Конечно, жива. А что мне сделается? Идём, папа уже заждался.
Она встала, протянула руку.
Я взял её. Тёплая. Мягкая. Пахнет мукой и ванилью.
— Идём.
Она повела меня в другую комнату. Там, за таким же знакомым столом, сидел отец. Читал газету. Рядом с ним, на полу, рисовала девочка. Лет семи. Тёмные волосы, серьёзные глаза.
Я никогда не видел её раньше.
— Это Юки, — сказала мама. — Наша младшая. Ты что, забыл?
— У меня нет младшей сестры, — прошептал я.
— Глупости, — отец отложил газету. — Конечно, есть. Юки, поздоровайся с братом.
Девочка подняла голову. Улыбнулась.
— Привет, братик. Ты мне машинку обещал.
— Я... не обещал.
— Обещал, обещал, — засмеялась мама. — Садись, сейчас ужинать будем. Я пирог испекла. Твой любимый.
Я сел за стол. Рядом со мной, по другую сторону, оказался пустой стул.
— А это для кого?
— Для тебя, — улыбнулась мама. — Ты же здесь.
— Я здесь.
— Ну вот. А кто же ещё?
Она поставила передо мной тарелку. Пирог. Яблочный. С корочкой, посыпанной сахаром. Такой же, как тогда.
— Ешь, — сказала мама. — Завтра тяжёлый день.
Я поднёс вилку ко рту. Запах... такой родной. До слёз.
И в этот момент в окно ударил ветер. Сильный, холодный. Люстра качнулась.
— Что это? — нахмурился отец.
— Ничего, — быстро сказала мама. — Просто ветер. Нэй, ешь.
Я замер. С вилкой в руке.
— Мам, — тихо спросил я. — А где наш дом?
— Как где? Вот он.
— Нет, настоящий. Тот, который сгорел.
Она замерла. Улыбка сползла с лица.
— Нэй, не надо...
— Где моя настоящая семья, мама? Которая сгорела в этом доме четыре года назад?
Тишина. Тяжёлая, густая.
Потом отец отложил газету. Посмотрел на меня. Глаза у него стали пустыми, чёрными.
— Ты всегда был слишком умным, — сказал он. Голос другой. Чужой. — Это мешает.
— Что мешает?
— Быть счастливым.
Юки поднялась с пола. Её лицо... оно текло. Как воск. Глаза съезжали, рот расплывался.
— Братик, — прошептала она голосом, полным боли. — Останься с нами. Нам так одиноко.
Мама стояла надо мной. Её руки, только что тёплые, теперь тянулись ко мне, длинные, неестественно длинные, с чёрными ногтями.
— Сынок... мы так мало были вместе. Останься. Хоть на одну ночь.
Я вскочил. Стол исчез. Комната поплыла. Вместо неё — пепелище, луна, холодный ветер.
Но семья осталась.
Они стояли вокруг меня. Мама, папа, Юки. Смотрели. Ждали.
— Это не вы, — сказал я, отступая. — Вы мертвы. Вы сгорели.
— Мы — твоя память, — прошептала мама. — Мы — то, что ты носишь в себе. Если убьёшь нас — убьёшь часть себя.
— Нет, — я выхватил меч. Рубин полыхнул золотом. — Вы — ложь. Вы — то, чем «Сад» пытается меня сломать.
— Мы — любовь, — сказал отец. — Та, которой у тебя больше нет. Останься с нами. Хотя бы ненадолго.
— Нэй! — крик Лоры откуда-то издалека. — Нэй, не слушай! Это ловушка! Они копаются в твоей памяти!
— Слышишь? — я усмехнулся. — Меня зовут.
— Там — боль, — прошептала Юки. — Здесь — покой. Выбирай.
Я поднял меч.
— Знаете, — сказал я, глядя на них. — Четыре года я мечтал вас увидеть. Хотя бы во сне. Хотя бы на миг. А теперь вы здесь. И я понимаю... вы не они.
— Почему? — спросила мама.
— Потому что моя мама никогда не стала бы меня удерживать. Она бы сказала: «Иди, сынок. И делай, что должен».
Я рубанул мечом.
Фигуры рассыпались тенью. Без крика, без крови. Просто исчезли, оставив после себя лёгкий запах яблочного пирога и пепла.
— Прощайте, — прошептал я. — В следующий раз встретимся там, где по-настоящему.
Пепелище вздрогнуло. Луна вышла из-за туч.
На том месте, где стояла «семья», теперь лежала коробка. Маленькая, деревянная, обгоревшая по краям.
Я подошёл, поднял. Открыл.
Внутри — фотография. Моя. Счастливый, улыбающийся, с родителями на фоне этого дома. Четыре года назад. И маленькая записка, выведенная от руки:
«Ты выбрал правильно. Увидимся на сцене. С.А.»
— Сволочь, — выдохнул я, но без злости.
Я убрал фотографию во внутренний карман куртки.
— Нэй! — это уже Гром, телепортировался прямо рядом. — Ты в порядке? Мы чуть не поседели там, за периметром! Лора кричала, что твоя аура...
— Всё хорошо, — перебил я. — Идём.
— Что это было?
— Семейный ужин. — Я усмехнулся. — Меню так себе.
Гром посмотрел на меня, на коробку в моих руках, на меч, который всё ещё светился.
— Ты странный, Нэй.
— Знаю.
— Это хорошо?
— Наверное.
Мы пошли вниз, к остальным.
Лора бросилась ко мне, обняла. Кенджи стоял рядом, сжимая свою трубу, и смотрел с уважением.
— Ты как? — спросила Лора, отстраняясь.
— Жив, — ответил я. — И, кажется, чуть более целый, чем раньше.
Я посмотрел назад, на пепелище. Луна освещала пустой холм.
— Спасибо, — прошептал я в темноту. — За урок.
Из темноты донёсся тихий смех. Или показалось.
— Идём, — сказал Гром. — До рассвета надо уйти подальше.
Мы ушли. А за спиной осталось пепелище, на котором я наконец-то попрощался с прошлым.
По-настоящему.
Где-то в стороне, на крыше полуразрушенного здания, сидел Сейтго. Он закрыл книгу, улыбнулся и посмотрел на луну.
— Браво, — сказал он тихо. — Браво, Нэй Ито. Ты прошёл проверку.
Он встал, отряхнул плащ.
— Теперь самое интересное. Выход на бис.
И исчез, растворившись в тенях.