ВОЗВРАЩЕНИЕ БЕЗ ПОБЕДИТЕЛЯ

ГЛАВА 67: ВОЗВРАЩЕНИЕ БЕЗ ПОБЕДИТЕЛЯ

Перевал Костей встретил их не ледяным рёвом, а усталым, протяжным стоном. Казалось, сама гора выдохнула, почуяв, что нечто чудовищное, что тревожило её древний сон у подножия, наконец-то умолкло. Ветер был слабым, он лишь перебирал останки, лежащие на склонах, словливая с них вековую пыль. Воздух, однако, оставался ледяным, и каждый вдох обжигал лёгкие.

Для Кайдена этот холод был благословением. Он притуплял жгучую боль в его правой стороне, хоть и усиливал ломоту в левой, окаменевшей. Он шёл теперь сам, опираясь на посох, который смастерил Барак из обломка кости какого-то гиганта. Его походка была ковыляющей, неустойчивой: левая нога отзывалась с задержкой, будто её тянули невидимые кандалы, правая же, наоборот, порывисто выбрасывалась вперёд, заставляя тело рывком следовать за ней. Он был похож на марионетку, которой управляют два сварливых, не согласных друг с другом кукловода.

Элиана шла рядом, готовая в любой момент подхватить его. Её глаза, запавшие от недосыпа и напряжения, не отрывались от него. Она видела, как его лицо, подёрнутое тонкой сетью кристаллических прожилок на левой щеке и тёплым, древесным узором на правой, меняет выражения. То замирает в бесстрастной, холодной маске. То искажается короткой, нервной гримасой восторга или ярости. То, на мгновение, становится просто усталым, испуганным лицом молодого человека, несущего неподъёмную ношу.

Лира, снова в человеческом облике, шла впереди, высматривая путь среди знакомых уже костяных завалов. Но теперь её звериные чувства были направлены не столько вовне, сколько на Кайдена. Она слышала, как под его кожей борются два разных ритма — медленный, мерный, как тиканье ледниковых часов, и частый, горячий, как барабанная дробь в лихорадке. Она чуяла два разных запаха, исходящих от него: запах старого пергамента и морозного воздуха — и сладковатый, пряный запах горячей крови и свежевскопанной земли.

Барак замыкал шествие. Его каменное лицо было непроницаемо, но в глубине маленьких глаз горела тлеющая тревога. Он видел, как с каждым часом Кайден всё больше говорит «не своим» голосом, как его тело становится ареной для тихой, невидимой войны. И он понимал, что даже его каменная сила бесполезна против врага, который уже внутри.

Подъём давался неимоверно тяжело. Кайден то и дело спотыкался, падал на колени. Однажды его левая, мраморная рука, не удержав равновесия, ударилась о камень. Раздался не глухой стук, а чистый, высокий звон, как от кристалла. На «коже» не осталось и царапины, но Кайден вскрикнул — не от боли в руке, а от внезапной, пронзительной тишины, которая на миг воцарилась в его голове. Казалось, Абаддон на секунду отвлёкся, заинтересовавшись целостностью своего «владения». И в эту секунду голос Карноса взревал с утроенной силой, требуя компенсации, роста, изменения.

— Держись, — шептала Элиана, помогая ему подняться, её пальцы осторожно обхватывали его правую, тёплую руку. — Мы уже на полпути. Ещё немного.

— Полпути… — повторил Кайден, и его голос был отзвуком холодного эха. — К чему? К месту, где я стану либо памятником, либо… садом. — Он горько усмехнулся, и эта усмешка была на сто процентов его собственной, полной сарказма и боли.

— К дому, — поправила его Элиана. — Где тебя ждут. Где мы найдём способ помочь.
— Какой способ? — его тон снова сменился на аналитический, чужой. Существует 93% вероятность необратимого слияния сознаний. Архивные данные не содержат упоминаний о successful reversal подобного состояния. Помощь невозможна.
— Мы найдём! — резко сказала она, и в её голосе зазвучала сталь. — Потому что я не допущу иного. Понял? Никаких процентов. Только ты. Живой. Настоящий.

Он посмотрел на неё, и в его разноцветных глазах что-то дрогнуло. Словно два противоборствующих потока на миг отступили, чтобы дать дорогу чему-то третьему. Чему-то хрупкому и тёплому.
— Хорошо, — просто сказал он. И это снова был он.

Ночью они устроились в небольшой пещерке, которую нашли в скале. Ветер выл снаружи, но здесь было относительно тихо и, главное, не так холодно. Барак загородил вход своим телом, Лира свернулась калачиком у входа, мгновенно провалившись в сон, истощённая. Элиана разожгла крошечный, почти не дающий тепла огонёк из сухого мха и щепок — рисковали, но моральная поддержка от крохотного пламени была сейчас важнее.

Кайден сидел, прислонившись к стене, его разнородные руки лежали на коленях. Он смотрел на огонёк, и в его отражении в глазах танцевали два разных отблеска: левый глаз отражал пламя холодной, статичной искрой, правый — вбирал его, словно желая поглотить и вырасти.

— Расскажи мне о доме, — неожиданно попросил он. Его голос был тихим, но ясным.
Элиана вздрогнула. Это была не просьба бога или эха. Это была просьба человека.
— О чём именно?
— О… простом. О том, что было до всего этого. До Академии. До контрактов. О чём-то… обычном.

Элиана придвинулась ближе, обняла колени.
— Хорошо. — Она на секунду задумалась. — Помнишь нашу первую зиму в Убежище? Когда мы только начали строить общинный дом? У нас не было нормальных инструментов, не хватало еды, все мёрзли. И ты… ты нашёл в лесу старую, полузамёрзшую яблоню. Совсем дикую, с мелкими, кислыми плодами. И ты сказал, что это знак. Что если это дерево может выжить здесь, в этом странном лесу, то и мы сможем.

Она улыбнулась, вспоминая.
— Мы все тогда посмеялись над тобой. Финнан сказал, что это не знак, а просто яблоня. Но ты… ты выходил к ней каждый день. Расчищал снег вокруг, говорил с ней. И весной она зацвела. Первой в лесу. Белыми, душистыми цветами. А осенью дала плоды. Они всё равно были кислыми, но… они были нашими. Мы сделали из них варенье. Оно получилось ужасным, — она рассмеялась, — но мы ели его у общего костра, и оно казалось самым вкусным на свете. Потому что это было наше. Созданное нашими руками. В нашем доме.

Кайден слушал, не двигаясь. Его лицо в полумраке было неразличимо, но Элиана видела, как уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться.
— Я помню, — прошептал он. — Помню запах этих цветов. Он перебивал запах сырой земли и страха. И вкус того варенья… оно действительно было отвратительным.
— Зато своё, — парировала Элиана.
— Своё, — повторил он, и в его голосе звучала тоска. Тоска по чему-то простому, настоящему, что осталось там, в прошлом, за горами боли и безумия.

Он помолчал, потом сказал, глядя на свои руки:
— Я боюсь, что забуду это. Забуду вкус кислого варенья. Забуду запах яблоневого цвета. Забуду… как пахнет дождь на листьях в нашем лесу. Как смеётся Финнан, когда его иллюзии срабатывают не так, как планировалось. Как хмурится Морган, когда я делаю что-то не по его правилам. Тебя… твой голос, когда ты злишься. Твои глаза, когда ты смотришь на меня, как сейчас… с надеждой. — Его голос дрогнул. — Они, эти двое… они не ценят воспоминаний. Для одного это просто данные для архива. Для другого — сырьё для нового творения. А для меня… это всё, что у меня есть. Что делает меня мной.

Элиана не могла больше сдерживаться. Она придвинулась и обняла его, прижалась к его груди, слушая раздвоенное, дисгармоничное биение его сердца.
— Ты не забудешь. Потому что я буду напоминать. Каждый день. Буду рассказывать тебе эти истории снова и снова. Буду кормить тебя ужасным вареньем. Буду заставлять слушать, как Финнан портит свои фокусы. И если ты забудешь, как смотреть на меня… я научу тебя заново.

Он обнял её своей тёплой, изменённой рукой, а левую, холодную, осторожно положил ей на спину, будто боялся поранить. Они сидели так, пока огонёк не догорел до угольков, а снаружи ветер не стих, уступив место гробовой тишине гор.

Наутро Кайден проснулся от странного ощущения. Тишины в голове не было. Голоса бушевали, как обычно. Но было нечто иное. Чёткое, ясное решение, которое возникло не из холодной логики или яростной эмоции, а из самого центра того, что ещё оставалось от его «я».

Когда они собрались и двинулись в путь, он остановился и посмотрел на своих спутников.
— Мне нужно… попросить вас об одном, — сказал он. Его голос был твёрдым, но в нём слышалась глубокая усталость.
Все замерли, глядя на него.
— Когда мы вернёмся… я не смогу оставаться среди вас. Не так, как сейчас.

Элиана открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку (тёплую), прося выслушать.
— Я опасен. Не потому что захочу причинить вред. Но потому что я… ненадёжен. Один из них может взять верх в любой момент. Я могу приказать земле поглотить дом во имя «роста». Или стереть из памяти всех наследие Альдриана, посчитав его «шумом». Я не смогу этого контролировать. Уже почти не могу. — Он посмотрел на свою левую, каменную руку. — Мне нужно место. Изолированное. Где я никому не наврежу. Где… где я могу пытаться собрать себя в кучу. Или, если не получится… где моё падение не утянет за собой никого.

— Нет, — резко сказала Элиана, её глаза наполнились слезами. — Мы не запрём тебя! Мы будем помогать!
— Помогать можно и на расстоянии, — мягко, но непреклонно сказал Кайден. — Ты сможешь приходить. Говорить со мной. Напоминать. Но я не могу жить в общинном доме. Не могу быть рядом с детьми, со стариками, со всеми, кто доверяет мне. Потому что это доверие я могу… предать. Даже не желая того.

Лира и Барак молчали. Они понимали его правоту. Они видели, как он меняется. Как вчера вечером он вдруг начал анализировать структуру костей Лиры, предлагая «оптимизировать» её скелет для большей эффективности. Как он смотрел на каменную кожу Барака с таким голодным восхищением, что тому стало не по себе.

— Где? — спросил наконец Барак своим низким голосом.
— В Сердце Леса, — ответил Кайден. — Там, где я стоял, когда… когда стал Мостом. Место уже запечатано, стабильно. И оно… оно чувствует меня. Лес будет дополнительной изоляцией. Если что-то пойдёт не так… он сдержит.

Элиана плакала, не стесняясь слёз. Она била его кулаками в грудь, но без силы, от бессилия.
— Это неправильно! Ты не зверь, чтобы тебя запирать! Ты наш друг! Наш лидер!
— Именно потому, что я друг и лидер, я должен это сделать, — сказал он, и его голос дрогнул. Он обнял её, прижал к себе. — Я люблю тебя, Эли. И я люблю их. И поэтому не могу рисковать. Пожалуйста… пойми.

Она понимала. Это и было самым страшным. Она понимала его логику, его жертву. И это разрывало её сердце пополам.

Они шли дальше в тяжёлом молчании. Решение Кайдена висело в воздухе, как приговор. Они поднимались выше, и вот уже сквозь разрывы в облаках показалось знакомое, тусклое солнце Астралиса. Они пересекали границу миров. Из вечных сумерек Умбры — обратно в мир переменчивого света и тени.

Когда они, наконец, спустились с перевала и перед ними открылся вид на долину, ведущую к Лесу Шепчущих Камней, Кайден остановился. Он смотрел на зелёный мазок на горизонте, на их дом. И его лицо, искажённое мутациями и внутренней борьбой, на миг стало просто печальным. Печальным от того, что он возвращался не героем, не победителем. Он возвращался раной. Живой, пульсирующей раной на теле мира, которую теперь предстояло изолировать, чтобы она не заразила всё вокруг.

— Почти пришли, — тихо сказала Элиана, её рука снова нашла его.
— Да, — ответил он. — Почти домой.

Он сделал шаг вперёд, к лесу, к дому, к месту своего добровольного заточения. Он нёс с собой не трофеи и не славу. Он нёс тихую, личную катастрофу. И понимание, что даже в круге самых близких людей, даже в объятиях любви, можно быть невыносимо одиноким. Потому что некоторые битвы происходят так глубоко внутри, что никто, даже самый любящий человек, не может туда добраться, чтобы помочь.

Лес встретил их тихим, узнающим шёпотом. Камни запели приглушённую, тревожную, но ободряющую мелодию. Деревья расступились, указывая путь к Сердцу. Они шли по знакомым тропам, и с каждой минутой Кайден чувствовал, как напряжение в нём немного спадает. Здесь, в месте его силы, в месте его величайшей жертвы и величайшей боли, два голоса в его голове будто притихли, прислушиваясь. Даже они уважали этот рубеж.

Когда они вышли на зеркальную поляну, к озеру, в котором когда-то отражались иные миры, Кайден остановился. Теперь озеро было спокойным, тёмным, и в нём отражалось только сумеречное небо и силуэты кристаллов вокруг.

— Здесь, — сказал он. — Я останусь здесь.

Элиана, Лира и Барак молча смотрели на него. Что можно было сказать? Слова утешения звучали бы фальшиво. Слова протеста — жестоко.

— Я буду приходить, — сказала Элиана, и её голос не дрогнул. — Каждый день. С едой. С историями. С… с новостями.
— Буду приносить дичь, — кивнула Лира, пряча глаза.
— А я… буду стоять на страже снаружи, — сказал Барак. — Чтобы никто не потревожил.

Кайден кивнул, ему было трудно говорить. Он подошёл к самому краю озера, к тому месту, где когда-то стоял, пытаясь удержать равновесие между двумя безднами. Теперь ему предстояло сделать это навсегда.

Он обернулся, в последний раз посмотрел на них. На своих друзей. На свою любовь. Он хотел запомнить их лица. Настоящими. Не искажёнными болью или страхом за него. Такими, какими они были в лучшие моменты: верными, сильными, живыми.

— Спасибо, — прошептал он. — За всё.

Потом он развернулся, шагнул вперёд и сел на камень у самой воды, спиной к ним. Он не мог смотреть, как они уходят. Не мог видеть, как Элиана, сжав кулаки, чтобы не разрыдаться, поворачивается и уходит вглубь леса, ведомая Лирой. Как Барак, бросив на него последний тяжёлый взгляд, занимает позицию у начала тропы, превращаясь в немую, каменную стражу.

Кайден остался один. Наедине с озером, с шёпотом камней и с двумя вечными, враждующими богами в своей разорванной душе. Он закрыл глаза, пытаясь найти в этом хаосе ту самую точку тишины, тот островок, что был им самим. Это была его новая реальность. Не защита дома, а изгнание в нём. Не подвиг, а тихая, ежесекундная агония. Но это был его выбор. Последний выбор Кайдена Грея как человека, а не как сосуда.

И пока первые звёзды зажигались в небе над поляной, он сидел неподвижно, слушая, как внутри него спорят лед и пламя, память и забвение, порядок и хаос. И где-то между ними, тихо, почти неслышно, билось маленькое, упрямое человеческое сердце. Которое, вопреки всему, всё ещё надеялось. Надеялось, что любовь, оставленная там, за спиной, в тёплом свете домов Убежища, окажется сильнее любой бездны. Хотя бы для того, чтобы просто помнить, ради чего стоит терпеть эту боль.