ПЕРВЫЕ ДНИ ОДИНОЧЕСТВА

ГЛАВА 68: ПЕРВЫЕ ДНИ ОДИНОЧЕСТВА

Тишина после ухода друзей была оглушительной. Она обрушилась на Кайдена не отсутствием звука, а его весом. Раньше её заполняли шаги, дыхание, редкие слова Элианы, рычание Лиры, скрежет камня под ногами Барака. Теперь остался лишь ветер, игравший в кристаллах, тихое журчание воды в озере и вечный, многослойный шёпот леса. И голоса. Всегда голоса.

В первый день он просто сидел. Спиной к тропе, лицом к озеру. Он боялся пошевелиться, боялся, что любое действие отдаст предпочтение одному из внутренних хозяев. Его тело было ареной, а ум — полем боя. Мысли тексли двумя параллельными, никогда не пересекающимися потоками.

Поток первый, холодный и методичный: *Положение: статичное. Температура окружающей среды: +7 градусов. Левая сторона тела: стабильна, процесс кристаллизации остановлен на 43% от общей массы. Правая сторона: активный метаболизм, аномальный рост тканей замедлен, но не прекращён. Психическое состояние: рассредоточенное. Рекомендация: медитативное состояние для каталогизации сенсорных данных и архивации опыта последних дней.*

Поток второй, буйный и эмоциональный: СКУЧНО! СИДЕТЬ! НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ! ЭТО ПРОТИВ ПРИРОДЫ! ДАВАЙ РАСТИ! ДАВАЙ ИЗМЕНЯТЬСЯ! ПОСМОТРИ НА ЭТИ КАМНИ – ОНИ МОГУТ СТАТЬ ПЛОТЬЮ! ВОДА – КРОВЬЮ! ДАВАЙ СОТВОРИМ ЧТО-НИБУДЬ! ХОТЯ БЫ ЦВЕТОК! ОДИН ПРОКЛЯТЫЙ ЦВЕТОК!

И между ними, тонкой, дрожащей нитью, протягивалась третья мысль: «Я обещал… держаться… ради них…». Но эта мысль тонула, как камень, в двух океанах безумия.

К вечеру голод и жажда дали о себе знать. Он не ел с утра. Инстинкт выживания, всё ещё человеческий, заставил его пошевелиться. Он медленно, словно робот с разбитой системой управления, повернул голову. На камне рядом лежал небольшой свёрток — Элиана оставила ему еды на первый раз. Лепёшки, сушёное мясо, кожанный бурдюк с водой.

Процесс приёма пищи стал первым испытанием. Его правая, «живая» рука жадно потянулась к еде, пальцы с непривычной гибкостью схватили лепёшку. Но левая, холодная и тяжёлая, не слушалась. Он не мог координировать движения двух конечностей, управляемых разными принципами. В итоге он ел, держа бурдюк и лепёшку в одной руке, а левая безвольно болталась, как чужая. Вода была тёплой и безвкусной. Мясо — жёстким. Но он жевал механически, потому что нужно было жевать. Потому что тело требовало топлива.

Ночь была долгой и страшной. Он не спал. Сон был опасен — в нём контроль ослабевал, и один из богов мог вырваться на волю. Он сидел, уставившись в темноту, и слушал внутреннюю бурю. Иногда он говорил сам с собой. Вернее, с ними.

— Успокойся, — шептал он в темноту, обращаясь к бушующему потоку Карноса. — Ничего не будет расти. Ни сейчас.
ПОЧЕМУ? — вопил голос в ответ. ЗДЕСЬ СТОЛЬКО МЕСТА! СТОЛЬКО ВОЗМОЖНОСТЕЙ! МЫ МОЖЕМ СДЕЛАТЬ ЭТО МЕСТО ЖИВЫМ! НАСТОЯЩИМ!
— Потому что это убьёт меня, — отвечал Кайден вслух, и его голос звучал хрипло и устало. — А если я умру, ты останешься здесь один. Запертый в мёртвом лесу. Никакого роста. Никакого творения.
На эту логику Карнос не находил быстрого ответа. Он бушевал, но буря немного стихала.

Потом Кайден обращался к холодному молчанию Абаддона.
— Ты тоже. Если ты завершишь кристаллизацию, я стану статуей. Бесполезным архивом. И кто тогда будет тебя слушать? Кто будет добавлять новые… данные в твой сборник?
Статика имеет свою ценность, — приходил леденящий ответ. Неизменность — высшая форма порядка. Шум твоего существования лишь мешает восприятию целого.
— Но без шума нет и целого, — настойчиво говорил Кайден, цепляясь за обрывки философии, которую когда-то слышал от Торвена. — Архив пустых страниц — не архив. Это просто… стопка бумаги.

Он не знал, доходили ли его слова до них. Иногда казалось, что да. Иногда — что он просто беседует с эхом собственного распадающегося разума. Но это был единственный способ сохранить хоть каплю контроля. Диалог. Пусть и с самим собой, расколотым натрое.

На второй день он попытался встать и немного пройтись. Это оказалось пыткой. Две ноги, подчиняющиеся разным командам, шагали вразнобой. Он падал. Поднимался. Снова падал. Левая ступня, окаменевшая, плохо гнулась и цеплялась за корни. Правая, гибкая и порывистая, слишком сильно выносилась вперёд. В итоге он ползал больше, чем ходил. Но он двигался. Потому что неподвижность вела к окаменению в прямом и переносном смысле.

Он исследовал свою новую «обитель». Поляна была невелика. Озеро, несколько крупных кристаллов, камни, поросшие мхом. Границей служил круг из древних, молчаливых деревьев с каменной корой, которые не пропускали дальше. Лес охранял его, но и запирал.

К полудню он услышал шаги. Лёгкие, осторожные. Он узнал их ещё до того, как увидел её. Элиана.

Она вышла из-за деревьев, неся в руках котелок и свёрток. Она была бледной, с тёмными кругами под глазами, но улыбалась той самой, твёрдой, любящей улыбкой.
— Привет, — сказала она просто, как будто зашла в гости, а не в место добровольного заключения.

Кайден, сидевший на земле после очередной неудачной попытки ходьбы, кивнул. Он не доверял своему голосу.
— Как ты? — она поставила котелок рядом с ним, села на камень в двух метрах, соблюдая дистанцию, которую он мысленно установил для безопасности.
— Держусь, — хрипло ответил он. — Учусь… ходить заново.

Он посмотрел на свои руки. Левая лежала на колене, холодная и серая. Правая непроизвольно копошилась, перебирая травинки.
— Принесла суп. Грибной. И хлеб. Свежий. От нашей новой пекарни.
— Спасибо.

Она открыла котелок, и запах тёплой, простой еды заполнил воздух. Кайден почувствовал, как у него сжался желудок от голода и… чего-то ещё. Носки. По настоящей, человеческой еде. От запаха дома.

Он взял ложку (её принесла она) своей правой рукой и начал есть. Медленно, неловко, проливая немного. Но он ел. Элиана сидела и молча смотрела, не предлагая помощь, давая ему справиться самому.

— Как дела… там? — спросил он между глотками.
— Всё спокойно. Лес заживает после… после всего. Морган и Вейла работают над усилением защитных барьеров. Финнан развлекает детей иллюзиями. Лира учит молодёжь следопытству. — Она сделала паузу. — Все спрашивают о тебе.

Кайден опустил глаза в котелок.
— Что ты говоришь?
— Правду. Что ты победил Моргану, но получил раны, которые нужно залечивать в уединении. Что ты здесь, под защитой леса. И что ты вернёшься, когда будешь готов.

— А они верят?
— Они верят тебе, — твёрдо сказала Элиана. — Они знают, что ты всегда делаешь то, что нужно. Даже если это тяжело.

Они помолчали. Кайден доел суп, чувствуя, как тепло разливается по его животу, ненадолго отгоняя внутренний холод.
— Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он. — О простом.

И она рассказывала. О том, как два подростка-мутанта впервые вырастили урожай на каменистой почве. О том, как Финнан устроил «шоу теней», которое всех напугало, а потом рассмешило. О новом котёнке, которого принесла Лира. О мелочах, из которых складывалась жизнь Убежища. О жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Кайден слушал, и на его лице, искажённом мутациями, иногда появлялось что-то похожее на улыбку. Эти рассказы были для него тем же, чем когда-то для слепого — описанием мира, которого он больше не мог видеть. Они напоминали ему, за что он сражался. За что сидел здесь, в изоляции.

Она пробыла с ним около часа. Потом встала, собрала пустой котелок.
— Мне пора. Завтра приду снова. Может, с книгой. Если захочешь.
— Приходи, — просто сказал он. И добавил, уже почти шёпотом: — Спасибо. За то, что не боишься приходить.

Она наклонилась, быстро, прежде чем он мог отпрянуть, поцеловала его в лоб — в то место, где кожа ещё была обычной.
— Я никогда не перестану, — прошептала она и ушла, растворившись между деревьями.

После её ухода поляна снова погрузилась в тишину. Но теперь она была не такой удушающей. В ней осталось эхо её голоса, запах супа, тепло её прикосновения. Кайден сидел и смотрел на озеро, и внутри него два голоса на какое-то время притихли, как будто и они прислушивались к этому эху человечности. Оно было слабым, но оно было. И оно давало ему силу на ещё один день борьбы.

На третий день он снова пытался ходить. На этот раз он поставил себе цель — дойти от своего камня до края озера и обратно. Десять шагов туда, десять обратно. Это заняло у него почти час. Он падал три раза. Разбил колено (на правой ноге, она быстро зажила, оставив лишь розовый рубец). Но он сделал это. Маленькая, ничтожная победа. Но победа.

Днём, когда солнце (настоящее солнце его мира) пробилось сквозь кроны и осветило поляну, он заметил нечто странное. Там, где его левая, холодная рука вчера упала на мох, растение погибло. Не завяло. Превратилось в лёгкий, серый пепел, как будто время ускорилось для него в миллионы раз. А там, где его правая, тёплая рука касалась камня, на поверхности выступил тонкий слой зелёного лишайника, которого там раньше не было. Жизнь и смерть, исходящие от него непроизвольно.

Он отдернул руки, испуганный. Но страх быстро сменился холодным анализом (побочный эффект нестабильного излучения) и диким любопытством (ИНТЕРЕСНО! МОЖНО УПРАВЛЯТЬ ЭТИМ! СОЗДАВАТЬ И УНИЧТОЖАТЬ!).

— Нет, — сказал он вслух, себе и им. — Никакого управления. Никаких экспериментов. Я не инструмент. Я… пациент.

Он отполз подальше от того места и сел, обхватив голову руками. Ему нужно было научиться контролировать не только мысли, но и непроизвольные проявления силы. Иначе даже его присутствие здесь будет опасно.

Вечером третьего дня, когда сумерки сгущались, он услышал не только шаги Элианы. С ней были ещё двое. Лира и Барак. Они остановились у границы поляны, не переступая её, как договаривались. Элиана подошла ближе, как обычно, с едой.

— Мы пришли… просто показаться, — сказала Лира, её звериные глаза в полумраке светились мягким зелёным светом. — Чтобы ты знал, мы рядом.
— Всегда, — добавил Барак, и его каменная фигура была похожа на часть скалы.

Кайден смотрел на них из своего угла. Он видел их беспокойство, их верность. И ему стало одновременно тепло и невыносимо больно. Они были так близко и так далеко.
— Спасибо, — сказал он, и его голос сорвался. — За… за то, что вы есть.

Они не стали задерживаться. Ушли так же тихо, как и пришли. Но их визит, даже краткий, снова дал ему заряд. Он был не один. Да, физически — да. Но не в самом главном.

Ночью третьего дня он впервые рискнул прилечь. Не спать. Просто лечь на спину и смотреть на звёзды, которые здесь, в Сердце Леса, казались особенно яркими и близкими. Он лежал, и его тело, раздираемое внутренними противоречиями, постепенно расслаблялось. Ум, измученный постоянной борьбой, начал отключаться.

И тогда, на грани сна, случилось нечто. Два потока в его сознании не слились и не усилились. Они… отступили. Ненамного. Но достаточно, чтобы в образовавшейся тишине зазвучал чистый, ничем не замутнённый внутренний голос. Его собственный.

Он подумал о дне. О шагах, которые сделал. О супе, который съел. О лицах друзей. О звёздах над головой. И пришла простая мысль, не обременённая ни анализом, ни эмоцией: «Я жив. Сегодня я жив. И завтра буду бороться, чтобы остаться живым. Не богом. Не монстром. Живым. Потому что у меня есть за что держаться».

Это не было озарением. Это была констатация факта. Факта, который стал его новой, хрупкой истиной.

Он уснул. Ненадолго, прерывисто, полный кошмаров, в которых он то превращался в ледяную статую, то разрастался в бесформенную массу плоти. Но он уснул. И утром проснулся. Не от крика или боли. От первого луча солнца, упавшего ему на лицо.

Он открыл глаза. Мир был тем же. Озеро, камни, деревья. Боль была той же. Голоса бушевали с прежней силой. Но что-то изменилось. В нём самом. Появилась не надежда — на надежду у него не было сил. Появилась решимость. Упрямая, глупая, чисто человеческая решимость просто продолжать. День за днём. Шаг за шагом. Глоток за глотком.

Он сел, потянулся своей странной, гибридной рукой к бурдюку с водой, оставленному Элианой. Выпил. Посмотрел на озеро. И тихо, самому себе, пообещал: «Сегодня я попробую сделать пятнадцать шагов. И maybe… maybe попробую вспомнить слова той песни, что Эли напевала вчера».

Это было мало. Ничтожно мало против мощи богов, терзавших его душу. Но это было всё, что у него было. Его воля. Его память. Его любовь. И этого, как он начинал смутно понимать, могло быть как раз достаточно. Чтобы не победить. Чтобы просто… продержаться. Ещё один день в этом странном, тихом аду, который он выбрал сам, чтобы защитить тех, кого любил. И который, возможно, был единственным местом, где он мог сражаться за право остаться собой. Даже если «себя» с каждым днём становилось всё меньше.