ОБРАТНЫЙ ПУТЬ С ТЕМ, ЧТО ОСТАЛОСЬ

ГЛАВА 66: ОБРАТНЫЙ ПУТЬ С ТЕМ, ЧТО ОСТАЛОСЬ

Боль была вселенной. Она не имела границ, центра, начала и конца. Она была белым шумом, заполняющим каждую клетку, каждый нерв, каждый квант мысли. Кайден существовал в ней, как пузырёк воздуха в лаве — хрупкий, обречённый, непонимающий, как ещё не лопнул.

Он ощущал своё тело лишь как удалённый, искажённый сигнал. Правая сторона пылала — не жаром, а каким-то внутренним, ядерным горением, при котором плоть то вздувалась буграми новых мускулов и костяных пластин, то сгорала дотла, оставляя после себя пепел и свежую, розовую кожу, которая тут же начинала цикл заново. Левая сторона была погружена в абсолютный нуль. Не холод, а отсутствие температуры, движения, жизни. Кожа стала прозрачной, как лёд, и под ней было видно, как медленно, с геологической неторопливостью, кристаллизуются кровь, лимфа, сама плоть. Он был ходячим парадоксом — вечным огнём и вечной мерзлотой в одном теле.

Но хуже тела было сознание. Вернее, то, что от него осталось.

Голоса богов не просто звучали в его голове. Они стали его внутренним диалогом. Не было больше чёткого разделения на «я» и «они». Мысли набегали волнами, каждая со своей окраской.

Одна мысль была холодной, расчётливой, безэмоциональной: *Повреждения эквивалентны 67% от целостности биологической системы. Регенеративные процессы, инициированные Карносом, неэффективны из-за противодействия кристаллизации Абаддона. Вероятность полного распада системы в течение 48 часов: 89%. Логичный исход.* Это был Абаддон, но эти цифры и проценты возникали в сознании Кайдена как его собственные, леденящие душу умозаключения.

Следом накатывала другая мысль, ярая, эмоциональная, хаотичная: НЕТ! НЕ ДАМ РАСПАСТЬСЯ! Я ЕГО СОЗДАЛ! Я ЕГО УКРЕПЛЮ! КОСТИ СТАНУТ КРЕПЧЕ! КРОВЬ – ЯДРОМ! ПЛОТЬ – СТАЛЬЮ! БОЛЬ – ТОПЛИВОМ! Это был Карнос, и его желание спасти сосуд смешивалось с диким восторгом от самого процесса «улучшения», причинявшего невыносимые страдания.

А где-то посередине, слабым, теряющимся шёпотом, звучало что-то ещё: «Держись… Элиана… дом… обещание…». Это было эхо. Эхо того, кто когда-то был Кайденом Греем. Но эхо гасло, заглушаемое рёвом двух колоссов, разорвавших его душу изнутри.

Он не шёл. Его тащили. Смутные, расплывчатые образы проносились в его поле зрения: серебристая шерсть Лиры в звериной форме, на которую он был перекинут, как тюк; каменная спина Барака, расчищающего путь; бледное, искажённое болью лицо Элианы, которая шла рядом, одной рукой поддерживая его бесполезно свисающую левую руку, а другой сжимая его правую, пытаясь своим теплом хоть как-то противостоять ледяному окостенению.

Они двигались по краю чаши, теперь уже не скрываясь. После схлопывания «Чрева» и падения Морганы большая часть мутантов либо погибла в междоусобной резне, либо впала в кататоническое состояние, будто лишённые батарейки игрушки. Немногие оставшиеся в здравом уме (относительно) твари разбежались, охваченные животным страхом. Путь был открыт, но идти по нему приходилось по настоящему полю битвы — среди разлагающихся тел, лопнувших кристаллов и застывших в немыслимых позах гибридов плоти и камня.

— Быстрее! — кричала Элиана, но её голос доносился до Кайдена, как из-под толстого слоя воды. — Он… он теряет связь! Его левая рука… она как мрамор!

— Я несу, как могу! — рычала в ответ Лира, её барсовье тело изгибалось под тяжестью. — Но если он продолжит так меняться… я не смогу его удержать! Он то тяжелеет, то становится лёгким, как пух!

Барак, шедший впереди, одним мощным ударом каменного кулака разнёс в щепки существо, похожее на сросшихся скорпиона и человека, которое всё ещё конвульсивно дёргалось.
— Держите курс на выход! Не оглядывайтесь! И… будьте готовы. Он может не выдержать дороги.

Элиана резко обернулась к нему, её глаза полыхали.
— Он выдержит! Он должен! — И, обращаясь к лицу Кайдена, которое то покрывалось инеем, то обливалось потом от внутреннего жара, она заговорила тихо, но настойчиво: — Слышишь меня, Кайден? Держись. Ты обещал. Мы почти вышли. Мы идём домой. К нашему лесу. К нашему костру. К нашим людям. Держись ради меня. Ради нас.

Её слова долетали до того самого слабого эха в его сознании. И оно отзывалось. На миг буря в голове стихала, и он видел её лицо — настоящее, живое, любимое. Он пытался пошевелить губами, сказать что-то. Но из его горла вырвался лишь хриплый, нечленораздельный звук.

Они покинули чашу, поднялись по склону. Багровое зарево позади них погасло, сменившись обычным серым сумраком пустыни. Но пустыня уже не была прежней. С отключением «Чрева» и смертью Морганы, аномальные явления начали угасать. Чёрные прожилки в земле высыхали и трескались. Странные «растения» увядали, превращаясь в пыль. Статуи из тёмного лака на плато жертв начали медленно осыпаться, как песчаные замки.

Обратный путь был кошмаром другого рода. Не из-за угроз. Из-за состояния Кайдена.

Он то впадал в полубессознательное состояние, когда мир сводился к боли и какофонии голосов. То на него накатывали короткие, яркие моменты ясности, в которые он видел всё с пугающей отчётливостью: страх в глазах Элианы, усталость Лиры, решимость Барака. И своё собственное тело — поле битвы двух богов.

В один из таких моментов ясности он посмотрел на свою правую руку. Кожа на ней была покрыта узором, похожим на кору молодого дерева, сквозь которую просвечивало тусклое оранжевое свечение. Пальцы удлинились, суставы стали слишком гибкими. Он мог бы испугаться. Но вместо этого пришло холодное, постороннее наблюдение: Интересная адаптация. Увеличивает хватательную способность на 40% и обеспечивает пассивную регенерацию при механических повреждениях. Побочный эффект — повышенная чувствительность к температуре. Это была мысль Абаддона, но она пришла как его собственная.

Следом хлынула волна иной оценки: КАКАЯ СИЛА! КАКАЯ ГИБКОСТЬ! ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО! МОЖНО ДОБАВИТЬ ШИПЫ! ЯДОВИТЫЕ ЖЕЛЕЗЫ! ПРЕВРАТИТЬ В ИДЕАЛЬНОЕ ОРУЖИЕ! Это был Карнос, и его восторг был настолько заразителен, что Кайден на миг сам почувствовал странное любопытство: «А что, если и правда?..»

Он тут же отогнал эту мысль, вернее, попытался. Но граница была стёрта. Где заканчивалось любопытство бога и начинался его собственный ужас?

Ночью они не рискнули разбивать лагерь. Затаились в небольшой расщелине. Кайден лежал, укутанный плащами, дрожа от внутренней бури. Элиана сидела рядом, не смыкая глаз, её пальцы были вплетены в его — правую, тёплую и изменённую, левую, холодную и окаменевшую. Она что-то шептала ему. Рассказывала истории. О их первой встрече. О садах в Убежище. О будущем, которое они построят, когда всё это кончится. Её голос был тонкой нитью, связывающей его с реальностью, с тем, кем он был.

Иногда он отвечал. Односложно. «Холодно». «Жжёт». «Голоса». Или просто её имя: «Эли…».

Однажды ночью, когда Лира и Барак спали, а Элиана боролась со сном, сидя рядом, Кайден внезапно открыл глаза. Они были странными — левый зрачок казался серебристым и неподвижным, как у рыбы, правый — горел тусклым алым светом.

— Элиана, — сказал он, и его голос был на удивление чётким, но… чужим. Это был сплав его собственного тембра и двух других. — Мне нужно… сказать. Пока я ещё могу.

Она встрепенулась, наклонилась к нему.
— Я здесь. Говори.
— Они… сильнее. После того, как я… использовал их вместе. Дверь захлопнулась, но… они прорвались. Ко мне. В меня. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Я… я теряю границу. Между мной и ими. Их мысли… это мои мысли. Их желания… мои желания. Скоро… я не смогу отличить.

Слёзы снова наполнили её глаза, но она не дала им упасть.
— Нет. Ты сильнее. Ты всегда был сильнее. Ты Кайден. Тот, кто держал их в узде годами. Тот, кто спас меня. Спас всех нас. Ты не сдашься.
— Я… боюсь, — прошептал он, и в этом шёпоте был весь его ужас, вся его хрупкая человечность. — Боюсь, что однажды проснусь и… захочу того, чего хочет он. Бесконечного роста. Бесконечной мутации. Или того, чего хочет другой… покоя. Забвения. И забуду… забуду, зачем я сопротивлялся. Забыл тебя.

Элиана сжала его руки так сильно, что её кости затрещали.
— Тогда я буду помнить за тебя. Каждый день. Я буду напоминать тебе. О нас. О доме. О том, что ты — человек. Самый упрямый, самый сильный человек, которого я знаю. И если понадобится… я буду драться с этими голосами за тебя. Буду кричать громче них.

Он смотрел на неё своими разноцветными глазами, и в них, сквозь боль и надвигающееся безумие, пробилась нежность.
— Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Ясно. Как факт, более неопровержимый, чем любая магия или божественная сила.
— И я тебя, — ответила она, прижимая его голову к своей груди. — И это сильнее любой бездны. Поверь мне.

Он уснул у неё на груди, и его дыхание, хоть и неровное, стало чуть спокойнее. Элиана же не спала до самого утра, глядя в темноту и чувствуя, как под её пальцами пульсируют два разных ритма в его теле — медленный, ледяной, и частый, горячий. Она дала обещание. И она собиралась его сдержать. Ценой чего угодно.

На второй день пути состояние Кайдена стабилизировалось. Не улучшилось. Стабилизировалось на новом, ужасающем уровне. Его тело нашло какой-то жуткий компромисс. Левая сторона не распространялась дальше плеча и части груди, но стала твёрдой и холодной, как гранит. Правая же покрылась тем самым «деревоподобным» узором, который пульсировал слабым теплом. Его глаза остались разными. Походка стала неуверенной — он словно тянул за собой ледяную глыбу и одновременно подталкивал вперёд непослушную, живую конечность.

Зато его сознание… сознание стало общим. Он мог думать с холодной, безжалостной логикой Абаддона, анализируя их путь, ресурсы, угрозы. И в следующую секунду его могла захлестнуть эмоциональная буря Карноса — ярость на медлительность, восторг от жизни пустынных ящериц, которых они изредка встречали, болезненная жажда «улучшить» собственное тело ещё больше. А между этими потоками, как маленький островок, держались его собственные воспоминания и чувства к Элиане. Но островок медленно размывался.

Теперь он иногда говорил, не осознавая, кто именно говорит. Однажды он обернулся к Лире и сказал холодным, бесстрастным тоном: «Твой звериный облик неэффективен для переноски грузов. Биомасса распределена неправильно. Позволь мне перестроить скелет и мускулатуру для оптимизации». Лира отпрянула, ощетинившись, а Кайден заморгал, как будто просыпаясь, и прошептал: «Прости… это был не я…»

Другой раз, когда Барак разбил валун, преграждавший путь, Кайден восторженно воскликнул: «ДА! ЛОМАЙ! РАЗРУШАЙ ФОРМУ! ПОКАЖИ СИЛУ ХАОСА!» — и тут же схватился за голову, стоная от стыда и ужаса.

Элиана не отходила от него ни на шаг. Она стала его переводчиком, его якорем, его щитом от самого себя. Когда в нём говорил Абаддон, она спорила с холодной логикой, напоминая о человечности, о сострадании. Когда бушевал Карнос, она успокаивала его, направляя яростную энергию в русло простых, бытовых задач — «помоги Бараку с этим камнем», «принеси воды». И когда пробивался сквозь настоящий Кайден — измученный, напуганный, но живой, — она просто держала его, говоря, что всё будет хорошо, что они скоро дома.

Это был изнурительный, душераздирающий труд. Но она не сдавалась.

На пятый день они достигли границы, где кончалось влияние погибшей Морганы и начиналась обычная, мёртвая пустыня. Здесь они позволили себе настоящий привал. Они были измотаны до предела.

Пока Лира и Барак ставили укрытие от ветра, Элиана усадила Кайдена у скалы и принялась осматривать его левую, окаменевшую руку.
— Чувствуешь что-нибудь здесь? — спросила она, осторожно нажимая на мраморную кожу.
— Холод, — ответил он. Его голос был ровным, без интонаций. — И… давление. Как будто она хочет сжаться. Превратиться в совершенную, неизменную форму. Статую.

Это был Абаддон. Но говорил Кайден.
— А здесь? — она перешла к его правой, «деревянной» руке, где пульс был горячим и быстрым.
— Жар. Зуд. Желание… расти. Выпустить шипы. Цветы. Глаза. Чтобы видеть больше. Чувствовать больше.

Это был Карнос.
Элиана закрыла глаза, собираясь с духом.
— А здесь? — она положила свою ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, где кожа ещё была обычной, человеческой, хоть и покрытой шрамами.
Кайден замер. Его разноцветные глаза сфокусировались на её лице. Прошло несколько секунд тишины, нарушаемой только ветром.
— Тепло, — наконец прошептал он, и в его голосе вернулась та самая, родная хрипотца, та самая неуверенность и боль. — Твоё тепло. И… боль. От того, что я тебя пугаю. От того, что становлюсь этим.

Это был он. Настоящий. Ненадолго.
Элиана улыбнулась сквозь слёзы.
— Вот видишь. Ты ещё здесь. Прямо здесь. — Она прижала его голову к своему плечу. — И пока ты чувствуешь эту боль… пока ты помнишь это тепло… ты жив. Ты человек. И мы справимся. Вместе.

Он обнял её своей странной, гибридной рукой, а левую, холодную, просто положил рядом, не в силах ей управлять. Они сидели так, пока ветер нёс над ними песок, а на горизонте вставал тусклый, серый рассвет их последнего перехода к горам, к Перевалу Костей, а за ним — к дому.

Кайден знал, что битва не окончена. Она только переместилась внутрь. И он проигрывал. С каждым часом он терял ещё немного себя, отдавая кусочки души двум вечным судьям. Но пока у него была эта точка — тепло Элианы на груди, память о доме, воля защищать тех, кто ему дорог, — он будет сражаться. Даже если в конце от него останется лишь имя и смутное воспоминание о любви.

Он закрыл глаза, слушая стук её сердца, и попытался удержать это ощущение. Последний оплот в бушующем море безумия и забвения. Оплот под названием «любовь». Хрупкий. Человеческий. И единственный, ради которого стоило пытаться остаться собой, даже когда само понятие «я» расползалось, как песок в кулаке.