Вечерний обычай

Финн шёл по тёмным улицам, петляя между редкими фонарями, стараясь держаться в тени. Вино давно выветрилось из головы, оставив после себя лишь тяжёлую, свинцовую усталость и сухость во рту. Ноги несли его по знакомому маршруту на автомате — поворот налево, обойти лужу, пригнуться под низкой веткой старого тополя. Тело знало дорогу лучше, чем разум.

Вскоре он дошёл до своей пятиэтажки. Она стояла в глубине двора, окружённая такими же серыми, облезлыми сёстрами. Единственное окно на первом этаже было разбито и заклеено мусорным пакетом. Подъездная дверь, когда-то выкрашенная в зелёный, теперь облупилась почти полностью, обнажая ржавый металл. Замка не было — вместо него зияла дыра, куда можно было просунуть руку. Финн потянул за ободранную ручку, и дверь с протяжным скрипом поддалась.

Внутри пахло мочой, сыростью и чем-то кислым. Лампочка на лестничной клетке давно перегорела, и Финн поднимался в полной темноте, на ощупь, пересчитывая ступеньки. Четыре пролёта. Пять. Шесть. Последний этаж.

Первая дверь справа.

Она была покосившейся на своих петлях, с щелью вместо замка — дверь, которую можно было открыть одним лёгким толчком плеча. Финн замер перед ней на мгновение, прислушиваясь. Изнутри доносились приглушённые голоса, звон посуды, а затем — тишина.

Он толкнул дверь. Она послушно, с привычным скрипом, отворилась.

Воздух ударил в нос — густая, тошнотворная смесь перегара, дешёвых сигарет и чего-то прокисшего, затхлого. Этот запах въелся в стены, в обои, в мебель, в одежду. Он был везде, и Финн давно перестал его замечать. Почти.

Он прошёл по короткой, тёмной прихожей, заваленной каким-то тряпьём — старыми куртками, рваными кроссовками, сумками, которые никто не разбирал годами. На стене, на уровне груди, темнело маслянистое пятно — след от грязной руки, который давно впитался в обои и не оттирался.

Финн остановился на пороге кухни.

Мужчина сидел за столом, развалившись на стуле, который скрипел под его весом. Высокий, костлявый, под метр девяносто. Чёрные, жирные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий, морщинистый лоб и резкие, несимпатичные черты лица. Карие глаза блестели неестественным, влажным блеском — не от слёз, а от того, что было в стакане. На нём были застиранные домашние штаны в мелкую клетку и потертый, катышковый свитер, обтягивающий тощее, но жилистое тело.

Андри. Отчим.

Он разливал себе водку, щедро смешивая её с апельсиновым соком из дешёвого пакета. Его руки, крупные, с длинными, жёлтыми от никотина пальцами, двигались с пьяной медлительностью, но в них чувствовалась скрытая, опасная сила.

Опираясь на косяк двери, стояла женщина. Мать. Чуть полноватая, с растрёпанными чёрными волосами, в которых уже пробивалась седина, и одутловатым, бледным лицом. Её когда-то красивые глаза, того же тёмного оттенка, что и у Финна, сейчас смотрели мутно, с какой-то вечной, затравленной усталостью. На ней был старый, вытянутый халат, завязанный кое-как, и домашние тапки, стоптанные на один бок.

От них обоих, даже на расстоянии, тянуло едким, сладковатым перегаром. Он смешивался с запахом прокисшей еды на плите и создавал тот самый коктейль, которым была пропитана вся квартира.

— Где ты шлялся, мразь?! — резкий, высокий оклик Андри заставил Финна вздрогнуть. Голос отчима был похож на скрежет ржавого металла по стеклу.

Финн опустил взгляд в пол, на грязный, давно не мытый кафель. Его голос, тихий и ровный, вырвался из пересохшего горла:

— Я… ходил на дополнительные занятия по математике…

Он знал, что ложь была прозрачной. Андри никогда не верил ему. Но врать было привычкой, инстинктом самосохранения, который включался автоматически.

Отчим поднял на него взгляд. Тяжёлый, заплывший от алкоголя взгляд прошёлся по Финну, ощупывая его фигуру, одежду, лицо. Остановился на рюкзаке, висящем на одном плече.

— Рюкзак сюда давай.

Голос Андри стал тише, почти спокойным, но Финн услышал в этой тишине безумную, пульсирующую угрозу. От неё сводило живот и немели кончики пальцев.

Он не мог сопротивляться. У него не было выбора. Быстрым, точнее — редким, судорожным движением он скинул рюкзак с плеча и протянул его отчиму, стараясь, чтобы руки не дрожали слишком сильно.

Андри схватил рюкзак. Его пальцы вцепились в застёжку. Резкое, грубое движение — и одна сторона молнии оторвалась, оставив ткань с голыми, вывороченными зубцами. Отчим даже не обратил на это внимания. Он схватил рюкзак с двух сторон, обхватил его так, как закрытую пачку чипсов перед тем, как разорвать, и с силой дёрнул в разные стороны. Несколько мелких пластиковых звеньев со звоном выпали на пол, покатились под стол.

«Теперь я без рюкзака», — пронеслась в голове отдалённая, почти спокойная мысль. Пускай лучше рюкзак пострадает, чем он.

Андри перевернул рюкзак. Содержимое посыпалось на пол с глухим стуком и шорохом. Учебники — потрёпанные, с загнутыми углами, в пятнах от пролитого чая и кофе. Пустой пенал, раскрывшийся на лету, из которого выкатились две ручки и сломанный карандаш. И… кошачий корм.

Банка с бирюзово-голубой этикеткой. Тяжёлая, красивая, с золотистой фольгой под крышкой. «Лосось атлантический, филе в собственном соку».

— И где ты это украл? — вопрос Андри был самым что ни на есть верным.

Он украл. Ему не подарили — потому что друзей нет. Он не купил — потому что денег нет. Не откуда было им взяться. Финн молчал. И это молчание было ответом.

Отчим наклонился, поднял банку, покрутил её в руках, изучая этикетку, и с глухим стуком поставил на стол. Затем полез в отдельный, боковой карман рюкзака — тот, где Финн хранил самое ценное.

И тут Финн запаниковал. Холодная, липкая волна ужаса ударила в грудь, сжала сердце, перехватила дыхание. Зрачки его широко раскрылись, выдавая страх, который он пытался скрыть.

«Я не спрятал телефон.»

Телефон. Разбитый, потрёпанный, с распухшим аккумулятором — но работающий. Единственная его вещь. Единственная связь с миром, который не был этой квартирой.

Андри вытащил телефон. Несколько секунд он рассматривал его, вертя в руках, разглядывая трещину на экране, вздувшуюся заднюю крышку. На его лице, освещённом тусклым светом кухонной лампы, не читалось ничего — ни любопытства, ни злости. Пустота.

— Тоже украл? — вопрос был скорее риторическим, чем вопросительным. Андри и не ждал ответа. Но Финн всё равно промолчал, не зная, что сказать.

Мать, всё это время стоявшая у косяка, устало опустила глаза. Её плечи поникли. Она мысленно готовилась к скандалу, который уже начал разгораться, и заранее чувствовала тупую, привычную боль в висках.

— Финн, — голос Андри снова стал тихим, почти ласковым. Это была самая страшная его интонация. — Подойди сюда.

Финн не шелохнулся. Его ноги словно приросли к грязному кафелю. Он смотрел на отчима, и в его глазах, поверх страха, мелькнуло что-то обречённое.

— Я сказал, подойди, — повторил Андри, и в его голосе лопнула струна. Он сорвался на хрип, в котором клокотала злоба.

Финн, не имея выбора, сделал шаг вперёд. Второй. Он остановился в метре от стола.

Андри, не поднимаясь со стула, резко, с неожиданной для пьяного человека скоростью, схватил со стола банку с кошачьим кормом. Пальцы вцепились в холодный металл. И, не целясь, с размаха, всей силой своей жилистой руки, ударил Финна по лицу.

Удар пришёлся в левую бровь. Тяжёлая банка с хрустом врезалась в кость, рассекая кожу. Финн не успел среагировать. Его голова мотнулась в сторону, тело потеряло равновесие, и он рухнул на пол, ударившись локтем и коленом о кафель. Боль пронзила череп, отдалась в затылке, разлилась красным перед глазами. Он почувствовал, как по левой стороне лица течёт что-то тёплое, липкое, и понял — это кровь. Она стекала с брови, заливала глаз, капала на грязный пол, растекаясь по трещинам между плитками.

Финн не вскрикнул. Даже не застонал. Он только скрючился, инстинктивно приняв позу эмбриона — поджал колени к груди, обхватил голову руками, стараясь защитить самые уязвимые места. Он корчился на полу от боли, но из его горла не вырвалось ни звука. Только частое, прерывистое дыхание, похожее на скулёж затравленного зверя.

— Ты блядина мерзкая, — голос Андри навис сверху. Он поднялся со стула, и его тень накрыла Финна. — Смеешь меня, честного работника, подставлять перед людьми?! — Его голос стал почти надрывным, в нём плескалась истерика, которую он старательно раздувал. — Ты, сука, смеешь воровать?! Да?!

Он занёс ногу — старый, стоптанный тапок с присохшей грязью — и с силой ударил Финна по голове. Удар пришёлся в висок, от которого всё поплыло, зарябило. Мир на секунду погас, потом вспыхнул с новой, ослепительной болью.

Второй удар — в рёбра, с левого бока. Тяжёлый, глухой, от которого хрустнуло в груди и перехватило дыхание. Финн сжался ещё сильнее, пытаясь уйти, но отчим бил снова и снова. В спину. В поясницу. В бёдра. Каждый удар отдавался глухим, мокрым звуком. Каждый удар выбивал из лёгких короткий, сдавленный выдох. А Андри всё не останавливался, выкрикивая в такт своим пинкам:

— Я тебя, мразь, кормлю! Одеваю! И это твоя благодарность?!

Он на мгновение остановился, тяжело дыша. Его лицо, искажённое злобой и алкогольным румянцем, пылало. Потом он наклонился, схватил банку, которую уронил после удара — она валялась на полу, немного помятая, но всё ещё целая. Выпрямился, прошёл к столу, выхватил из подставки кухонный нож — длинный, с зазубренным лезвием, которым обычно резали хлеб. Лезвие блеснуло под тусклой лампой.

— Жри, паскуда ёбанная! — прорычал Андри.

Он вонзил нож в жестяную крышку, рванул, распарывая её с противным, визжащим звуком. Содержимое — розовато-коричневая, пахнущая рыбой и субпродуктами масса — с чавканьем вывалилась на пол. Он швырнул пустую банку в сторону, и она с грохотом покатилась по кафелю.

— ЖРИ! — заорал он, нависая над Финном.

Финн, корчась на полу, поднял голову. Его лицо было залито кровью, левый глаз заплыл, но правый — всё ещё видел. Он перевёл взгляд на мать.

Она стояла всё там же, у косяка. Не двигалась. Её глаза были опущены. Она… отвернулась. Её рука, дрожащая, потянулась к бутылке водки, стоящей на столе, налила в гранёный стакан до половины и поднесла к губам. Сделала глоток. Потом другой.

Она даже не смотрела в его сторону.

Финн снова опустил взгляд на пол. На розоватую, противно пахнущую массу, растёкшуюся по грязному кафелю. На крошки, волосы, пыль, прилипшие к ней. На свою собственную кровь, капающую сверху и смешивающуюся с этим месивом.

Боль в рёбрах пульсировала, в виске стучало, из рассечённой брови всё ещё текла кровь. Но внутри, где-то глубоко, под слоями страха и унижения, что-то щёлкнуло. Выключилось. Осталась только холодная, пустая покорность.

Он опустился на четвереньки. Наклонился к луже на полу. И начал есть.

Его язык коснулся холодной, противной массы. Он подгрёб её губами, втянул в рот, прожевал, чувствуя песок на зубах, запах рыбы, химии и собственной крови. Он не давился. Он просто жевал и глотал, механически, не чувствуя вкуса, как животное, которое боится, что еду отнимут. Слёзы смешивались с кровью и кошачьим кормом на его лице, но он не плакал. Просто не мог остановиться.

Андри смотрел на него сверху. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было хриплым. Он перевёл взгляд на телефон, который всё ещё лежал на столе, там, где он его оставил. Взял его. Разбитый, потрёпанный, с трещиной на экране. Посмотрел на него, потом на Финна, ползающего на четвереньках.

— Я тебя выучу, — тихо, почти спокойно сказал он. — Выучу, как быть человеком.

Он вонзил нож в телефон. Лезвие вошло в корпус с противным, хрустящим звуком, пробив пластик, экран, распоров внутренности. Андри провернул нож, разрывая плату, чипы, батарею. Из телефона вырвалась тонкая струйка едкого, химического дыма, и экран, ещё секунду назад тускло светившийся, погас навсегда.

Отчим выдернул нож, бросил искореженный, развороченный остов телефона на пол, к Финну. Тот звякнул о кафель, отскочил и замер.

— Убирай за собой, — бросил Андри, развернулся и, тяжело ступая, вышел из кухни, в темноту коридора.

Финн остался на полу. Один. Рядом с матерью, которая стояла в двух шагах и наливала себе новую порцию водки, не глядя на него.

Он поднял взгляд на телефон. На разбитый, мёртвый кусок пластика и металла.

Телефон больше не работал.