Узлы жизни

Последний удар сёкиры обрушился на трещину у основания кристаллической колонны с таким свирепым отчаянием, что казалось — это крик, вывернутый наружу сталью и мускулами. Камень поддался с сухим, рвущим уши треском. Глыба, размером с бочку, откололась и рухнула в узкий проход, глухо ударившись о стенки и намертво закупорив его. Пыль, взметнувшаяся облаком, осела на потное, перекошенное напряжение лицо Финна.

Он тяжело дышал, опираясь на рукоять сёкиры, его руки тряслись от перегрузки. Вокруг царил жутковатый полумрак — светлячки Евы, напуганные резкими движениями и запахом крови, сбились в клубок под потолком, их свет стал неровным, пульсирующим. Но этого хватало, чтобы видеть.

Видеть, как в центре грота замирает последняя тварь. Её горбатый силуэт на секунду застыл против света, идущего от заваленного прохода, где Финн только что закончил свою работу. А затем этот силуэт бесшумно распался на две части, которые мягко шлёпнулись на сияющий пол. Ева, появившаяся из тени как раз между этими половинами, плавно вложила катану в ножны левой рукой. Правая, перевязанная окровавленным и уже слабо светящимся клочком плаща, висела вдоль тела. Она не дрожала. Но и не двигалась.

Тишина, наступившая после какофонии боя, была оглушительной. Её нарушали лишь прерывистое дыхание Финна, его собственное бешеное сердцебиение в ушах и… тихий, методичный шорох. Финн обернулся.

Лириэль стояла на коленях у своего рюкзака. Её лицо было бледным как мел, волосы выбились из привычной собранности и прилипли к вискам. Но её руки работали. Она запихивала последнюю шкатулку в рюкзак, застёгивала стропы, проверяла крепления инструментов. Её движения были лишены паники — в них была холодная, отчаянная целесообразность. Закончив, она резко встала, взметнув с пола свой клинок, который до этого лежал забытый. Лезвие было чистым. Она не успела им воспользоваться. Но сейчас оно было в её руке, и её взгляд, острый и собранный, метнулся по периметру грота, выискивая новую угрозу.

Их было трое. Три островка жизни в этом сияющем, заваленном трупами склепе. Но островки были в ловушке. Все проходы были теперь завалены — либо кристаллическими обломками, либо каменными глыбами. Но из-за этих завалов, из тёмных щелей, из невидимых глазу тоннелей доносился сплошной, нарастающий гул. Скребущий, щёлкающий, визгливый. Он шёл со всех сторон. Он поднимался из-под земли и лился сверху. Они были в центре роя.

— Ева, — голос Финна прозвучал хрипло, сорвавшись с пересохших губ.

Она медленно повернула к нему голову. Её лицо в призрачном свете было по-прежнему бесстрастным. Но Финн увидел то, чего раньше никогда не замечал. Лёгкую, едва уловимую бледность вокруг губ. Микроскопическое напряжение в уголках глаз, которое выдавало не боль, а невероятное усилие контроля.

— Мы заперты, — констатировала Лириэль, её голос был удивительно ровным, лишь чуть выше обычного. Она подошла к ним, сжимая рукоять клинка. — Звук… он со всех сторон. Они прорвутся.

— Нужно выбрать наименее опасный путь, — коротко сказала Ева. Она сделала шаг, чтобы занять позицию, но её движение было чуть медленнее, чем всегда. Чуть менее безупречным.

Финн, точнее его тело среагировало раньше сознания. Он бросил сёкиру, и она с лязгом покатилась по кристаллам. За три больших шага он преодолел расстояние, отделявшее его от Евы.

— Твоя рука, — выдохнул он, его взгляд был прикован к тёмному, влажному пятну на серой ткани плаща, обмотанной вокруг её предплечья. Пятно пульсировало слабым, угасающим синим свечением. Эссенция все ещё сочилась.

— Не важно, — отрезала Ева, её глаза сузились. — Займи позицию у того прохода. Они попробуют прорваться сначала оттуда.

— Сядь, — сказал Финн. Это не была просьба. В его голосе, обычно таком неуверенном, прозвучала необычная сталь, обычно он слышал этот тон в голосе Евы.

Ева замерла. Её изумрудные глаза, холодные и всевидящие, уставились на него с таким чистым, немым изумлением, что на миг в них не осталось ничего другого — ни боли, ни расчёта, ни привычной отстранённости. Казалось, она вспомнила что-то. Этот тон, этот взгляд, так были похожи на того, кого она не помнила. И этот приказ был настолько неожиданным, настолько противоречащим всему порядку её мира, что её механизмы контроля дали сбой.

Она не смогла отказать.

Медленно, почти неловко, она опустилась на сияющий пол, прислонившись спиной к основанию массивного кристалла. Её движения были лишены обычной грации. Она просто села, вытянув перед собой раненую руку.

Финн не стал тратить время на слова. Он рванулся к своему рюкзаку, валявшемуся у потухающего костра. Его пальцы, порезанные и в кровоподтёках, рылись в содержимом, пока не нащупали знакомый свёрток из вощёной кожи — аптечку, собранную Лириэль. Внутри, среди пучков трав и бинтов, лежало то, что он искал: маленькая, тонкая костяная игла с ушком и моток прочнейшего, почти невидимого шелкового волокна.

Он схватил иглу с нитью и побежал обратно к костру. Угли ещё тлели, отдавая жар. Не раздумывая, Финн схватил иглу за тупой конец и сунул её остриём в самую гущу красных угольков. Металл быстро начал накаляться, передавая жар пальцам. Боль была острой, обжигающей, но он стиснул зубы и держал, считая секунды в голове. Пять… десять… достаточно для стерилизации.

Тем временем Лириэль, поняв его замысел, молча заняла оборонительную позицию перед Евой, закрывая её своим телом, её взгляд и меч были направлены в темноту. Её спина была прямая, поза — готовая к бою.

Финн, вынув раскалённую иглу, подбежал к Еве и опустился перед ней на колени. Его лицо было серьёзным и сосредоточенным.

— Повязку, — тихо сказал он.

Ева молча кивнула. Её левая рука дрогнула, когда она попыталась развязать узел на окровавленном клочке плаща. Финн осторожно помог ей, его пальцы старались не касаться самой раны. Ткань, пропитанная сияющей субстанцией, с трудом отлипла. Под ней открылся разрез. Неглубокий, но длинный, идущий вдоль предплечья. Края его были неровными, будто рваными, и из них по-прежнему сочилось то самое синее сияние, но теперь уже медленнее, густея на воздухе, как светящийся мёд.

— Почему… почему они смогли тебя ранить? — спросил он, и его голос дрогнул. Он смотрел не на Еву, а на её руку. — Вы же говорили… пока живо Древо, живы и вы. Оно вас защищает. Делает… крепче. Почему коготь прошёл?

Ева смотрела на свою рану, и её лицо было странно безмятежным, будто она рассматривала интересное, но чуждое явление.

— Связь ослабла, — ответила она тихо, её голос звучал отстранённо, как будто она констатировала погоду. — Мы далеко от Древа. Очень далеко. Его сила… доходит сюда тонкой нитью. Её хватает, чтобы мы жили. Но не хватает, чтобы наша плоть была непроницаемой. Здесь мы… уязвимее.

Она подняла взгляд на Финна, и в её глазах не было ни страха, ни сожаления. Лишь холодная, безрадостность.

— Тебе нужно потерпеть, — прошептал Финн, переводя взгляд с её лица на рану. Он взял иглу, которая уже успела немного остыть, но всё ещё была тёплой. Его собственные руки дрожали. Он никогда этого не делал. По крайней мере он этого не помнит.

Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. Затем осторожно, с невозможной для его грубых пальцев нежностью, приставил остриё иглы к краю раны, чуть выше её начала. Кожа под иглой была холодной и плотной, как замша, но не такой твёрдой, как он ожидал.

Ева не издала ни звука. Она лишь слегка сжала другую руку в кулак, и её веки дрогнули. Финн надавил. Игла с лёгким сопротивлением вошла в плоть. Он провёл её через кожу, вывел с другой стороны края разреза, стараясь совместить их как можно ровнее. Потом потянул нить, завязав первый узел. Движение было неуклюжим, но твёрдым. Нить натянулась, стянув края раны. Сияющая субстанция внутри будто взволновалась, пульсируя ярче, а затем поток её из этого места почти прекратился.

Второй стежок. Третий. Он работал медленно, скрупулёзно, полностью поглощённый процессом. Мир сузился до этой бледной кожи, этой светящейся раны, этой тонкой костяной иглы в его руках. Он забыл о гуле за стенами, о Лириэль, стоящей на страже, о собственной усталости. Он зашивал.

Ева сидела неподвижно, её дыхание было ровным и тихим. Она наблюдала за его работой, и в её глазах, обычно таких нечитаемых, постепенно гасли последние остатки изумления. Их сменило что-то иное. Что-то глубокое и тихое, похожее на… доверие.

Последний узел был затянут. Финн отрезал остаток нити своим ножом. Рана была зашита. Неровно, грубовато, но надёжно. Синее сияние больше не сочилось, лишь слабо просвечивало из-под стянутых швов, словно тлеющий уголёк.