Кровавый рассвет - часть вторая

Они продвигались. Спина к спине, плечом к плечу, как единое двуглавое существо смерти. Каждый метр, каждый шаг вглубь поселения, к поляне, где находилась мастерская Лириэль, давался тяжким боем. Не для них — для людей, посмевших вторгнуться сюда.

Финн и Элвин двигались как хорошо отлаженный механизм. Элвин, с его грубой силой и неожиданной для его комплекции скоростью, работал тяжёлым клинком, как тараном. Его удары, мощные и широкие, сминали доспехи, ломали кости, отбрасывали противников назад, создавая пространство. Он был молотом, наковальней, непробиваемой стеной.

Финн же был отточенным кинжалом, молнией в тени этого молота. Он метался на границах зоны, которую удерживал Элвин, его катана выписывала короткие, смертоносные дуги. Его удары были быстрыми, точными, экономичными. Он не тратил лишних сил. Он просто гасил жизни, одну за другой. Его разум, холодный и ясный, работал с нечеловеческой эффективностью, предугадывая действия врагов за секунду до того, как те совершали их.

И люди гибли. Гибли десятками. Их ярость сменилась замешательством, а затем — животным страхом. Эти двое, покрытые кровью и пылью, двигающиеся в жуткой, бесшумной гармонии, казались им не воинами, а стихийным бедствием. Щиты трескались под ударами Элвина. Мечи ловились и отбрасывались катаной Финна с лёгкостью, пугающей для обладателей тяжёлого оружия. Они отступали. Ломали строй. Кричали предупреждения, которые тонули в общем грохоте битвы.

И в какой-то момент нападения прекратились. Не потому что враги кончились — их тьма клубилась на подступах к центральной поляне. Но прямо перед Финном и Элвином образовалась пустота, полукруг в десять шагов радиусом, усеянный телами. Люди отступили, затаились за руинами, не решаясь броситься вперёд.

Пара смогла перевести дух. Всего на несколько тяжёлых, хриплых вдохов. Элвин прислонился спиной к обугленному столбу, оставшемуся от навеса, его могучая грудь вздымалась. Финн стоял, слегка согнув колени, клинок наготове, его взгляд, острый, как лезвие, сканировал тени. Тишина была зловещей. Слишком тихой после адского грохота.

И тогда они увидели.

Сначала одного. Выше и массивнее обычных воинов. Он вышел из-за груды камней не спеша, уверенно. На нём был полный пластинчатый доспех тёмного, почти чёрного металла, без лишних украшений, только практичные усиления на суставах и сколотые в прежних битвах царапины. Но главное — в его руках был не меч, а огромный, почти в человеческий рост, тяжёлый щит, прямоугольный, с закруглённым верхом, окованный стальными полосами. За ним появился второй. Третий. Четвертый.

Они выходили бесшумно, строем. Не толпой, а чёткими рядами. Их движения были синхронизированы, выверены. Ни криков, ни рыков. Только лязг стали да тяжёлое, ровное дыхание из-под опущенных забрал. Их щиты, поднятые перед собой, сомкнулись, образовав сплошную, непроницаемую стену из дерева и металла. За ней мелькали острия копий и лезвий алебард.

Их становилось больше с каждым мгновением. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Они образовали вокруг Финна и Элвина плотное, сомкнутое кольцо из щитов. Кольцо это начало медленно, неотвратимо сжиматься.

— Вот чёрт… — прошептал Элвин, и в его голосе впервые прозвучало нечто иное, кроме ярости. Настороженность. — Не нравится мне это, Избранный.

— Мне тоже, — сквозь зубы процедил Финн. Его инстинкт кричал об опасности. Эти были другими. Дисциплинированными. Холодными. Не разбойниками, а профессионалами.

Элвин, не выдержав напряжения, решил действовать первым. С коротким рыком он сделал резкий выпад вперёд, его тяжёлый клинок с размаху обрушился на ближайший щит.

Звук удара был оглушительным — глухой, медный лязг, от которого в ушах зазвенело. Щит прогнулся, но выдержал. Воин за ним лишь отшатнулся на полшага, упёршись ногой, и тут же вернулся на место, сомкнув ряд с соседями. Ответного удара не последовало. Они не атаковали. Они просто сжимали кольцо, как тиски.

Финн попытался найти брешь, слабое место. Но щиты стояли вплотную, их края перекрывали друг друга. Снизу, у земли, между ними были узкие щели, но туда не просунуть даже клинок.

И тогда его взгляд, метнувшись вниз в отчаянии, уловил движение. У основания двух щитов, прямо перед ним, в тот миг, когда воины делали синхронный шаг вперёд, образовался небольшой, треугольный проём. И из этого проёма, быстрым, резким броском, вылетел небольшой металлический предмет. Круглый, чёрный, размером с кулак, с торчащей короткой рукояткой.

Финн никогда не видел ничего подобного. Его память не подсказывала названия. Но всё его существо, каждый нерв, каждая клетка, выжженная инстинктом выживания, взревело в немом, первобытном ужасе. Опасность. Смерть. Бежать.

— Элвин, бе…! — успел выкрикнуть он, но последний слог застрял в горле.

Металлический шар ударился о камень у самых его ног с сухим стуком. И мир взорвался.

Яркая, ослепляющая вспышка. Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот, в котором смешались звон рвущейся стали и сокрушительный удар по воздуху. Финн увидел, как пространство между ним и взрывом исказилось, заколебалось.

И в этот миг земля под ним вздыбилась.

Из неё, с грохотом рвущейся почвы, взметнулась вверх стена. Древесная. Плотная, живая, состоящая из переплетённых, толщиной в руку, корней Великого Древа. Они выросли мгновенно, образовав сплошной частокол между Финном и адским пламенем.

Следующее, что почувствовал Финн — это удар. Ударная волна. Невидимый, сокрушительный кулак воздуха ударил в древесный щит, разнёс его в щепки — и остатком силы швырнул самого Финна назад, как тряпичную куклу.

Он полетел, беспомощно кувыркаясь в воздухе, и ударился спиной о каменную глыбу. Боль, острая и тупая одновременно, пронзила всё тело. Воздух вырвался из лёгких одним хриплым выдохом. Он упал на землю, на бок, и несколько секунд просто лежал, не в силах пошевелиться, не в силах даже понять, что произошло.

Шок. Полный, абсолютный. Его сознание было чистым, белым листом, на котором не осталось ни мыслей, ни страха, ни ярости. Только оглушительный, непрекращающийся звон в ушах, заглушающий все остальные звуки мира. Его зрение плавало. Он видел осколки дерева, медленно падающие с неба, как в странном, замедленном сне. Видел клубы едкого серого дыма. Видел, как вдалеке, сквозь пелену, мечутся неясные фигуры.

Он не понимал, где он. Не понимал, кто он. Не помнил имён — ни своего, ни Элвина. Только смутное, далёкое ощущение ужаса и боли где-то на окраине онемевшего разума.

А вокруг в это время бушевала война. Другая война.

Земля содрогалась. Из-под камней, сквозь щели в полу, из самых стен пещеры вырывались десятки, сотни мощных, гибких корней Великого Древа. Они были как живые щупальца исполинского существа, разбуженного болью своего детища. Они хватали рыцарей в их тяжёлых доспехах за ноги, за руки, обвивались вокруг талий с силой, ломающей сталь.

Первые секунды были хаосом абсолютным. Не ожидавшие такой атаки элитные щитоносцы оказались застигнуты врасплох. Их безупречный строй развалился. Корни, толщиной в бедро, поднимали воинов в воздух, как соломинки, и с страшной силой швыряли их в товарищей, в стены, в землю. Раздавались крики ужаса и боли, звон ломающихся доспехов, треск костей. Несколько рыцарей были раздавлены своими же щитами, которые корни сложили, как скорлупки. Казалось, сама пещера ожила и обрушила на них всю свою древнюю, накопленную веками мощь.

Но эти воины были элитой не зря. Шок и первые потери длились недолго. Их командиры, чьи голоса, хриплые и резкие, пробивались даже сквозь рёв Древа и звон в ушах Финна, начали отдавать приказы.

— Щиты в круг! К основанию!

— Режь корни! Режь, чёрт вас побери!

— Пики и алебарды — вперёд! Не давать обвить!

Дисциплина взяла верх над паникой. Рассыпавшиеся было щитоносцы начали собираться. Они смыкали щиты в оборонительные круги и полукруги, прижимаясь спинами друг к другу. Те, кто был вооружен алебардами, боевыми топорами и тяжёлыми мечами, выходили вперёд. Когда очередной корень взметался из земли, чтобы схватить иж. Топоры и алебарды, заточенные для пробивания брони, с глухим стуком врубались в плотную древесину. Они не перерубали могучие корни с одного удара — но калечили, замедляли, заставляли отступить. Пикинеры, прикрытые щитами, тыкали своими длинными орудиями в основания появляющихся отростков, не давая им разрастись.

Это была жуткая, сюрреалистическая картина: люди в средневековых доспехах, сражающиеся не с другим отрядом, а с разъярённой, живой планетой. Но они держались. Их тактика менялась на глазах. Они поняли, что корни не всесильны — их можно повредить, отогнать. Они начинали координировать атаки: несколько человек отвлекали один корень, пока другие подрубали его с флангов. Они жгли факелами места, откуда появлялись новые побеги, заливая их маслом из своих фляг.

Великое Древо яростно защищало своё сердце, но эти люди… они были не простыми мародёрами. Они были костяком, стальным шипом, вонзившимся в плоть древнего мира. И они не собирались просто так сломаться.

А Финн, тем временем, всё ещё лежал на камнях, пытаясь силой воли собрать в кучу расползающиеся осколки своего сознания. Звон в ушах начал спадать, сменившись приглушёнными, искажёнными звуками битвы. Перед глазами перестало двоиться. Он увидел обломки древесного щита вокруг. Увидел дым. Увидел, как в двадцати шагах от него сгрудились щиты, а из-за них летят в небо, подхваченные корнями, и падают обратно стальные фигуры.

И тогда, сквозь пелену шока, к нему вернулась первая, простая мысль, горячая и ясная, как клинок, выходящий из ножен:

«Элвин? Где ты?»

Финн заставил себя двигаться. Сначала лишь пальцы, впившиеся в холодный, засыпанный щепками камень. Потом локти, подтягивая тело, волоча за собой одеревеневшие ноги. Каждый сантиметр давался через боль, через пронзающий виски звон и тошнотворную слабость, разлитую по всему телу. Он полз. Вперёд. Туда, откуда его отбросило. Туда, где последним, что он видел перед взрывом, был Элвин.

Дым ел глаза, в горле стоял едкий, химический вкус гари, смешанный со сладковатым запахом палёной плоти и дерева. Он прополз мимо обугленных, дымящихся обломков корней, мимо кровавых брызг на камнях. Его взгляд, помутнённый, скользил по выжженному, чёрному кругу мха, по вмятине в земле, оставленной адской силой.

И тогда он увидел.

Сначала он не понял, что это. Бесформенная груда, лежащая в эпицентре разрушения. Что-то тёмное, блестящее, перемешанное с обрывками кожи и тканью. Потом детали начали проступать сквозь шоковую пелену.

Левой ноги не было вовсе. Там, где должно было быть бедро и колено, зияла рваная, дымящаяся воронка, из которой сочилась и пульсировала густая, сияющая субстанция цвета сапфировой ночи — эльфийская жизненная сила, их аналог крови. Она медленно испарялась в воздухе слабыми синими бликами. Правая нога была оторвана по самое бедро, болтаясь на лоскуте кожи и мышечной ткани, неестественно вывернутая.

Всё тело было исполосовано, пронизано десятками осколков — иссиня-чёрного металла и светлой, занозленной древесины. Они торчали из груди, живота, из развороченного плеча, будто чудовищные иглы дикобраза. Левая рука была вывернута в неестественном, невозможном направлении, кость белела в рваной ране. А лицо…

Лицо Элвина было обращено к потолку пещеры. Один его янтарный глаз, широко открытый, смотрел в никуда, затянутый плёнкой шока. Из второго торчал длинный, узкий осколок стали, вошедший глубоко в глазницу. Рот был полуоткрыт, из него медленно сочилась та же синева, смешиваясь с алым оттенком человеческой крови, вероятно, попавшей на него при взрыве.

Весь он был одним сплошным, пульсирующим источником угасающего синего сияния, которое медленно, неумолимо тускнело, как угли на ветру.

— Элвин!

Крик вырвался из пересохшего горла Финна хриплым, надорванным звуком, который он сам не узнал. Он забыл про боль, про слабость, отбросил остатки оцепенения. Он пополз быстрее, цепляясь, спотыкаясь, подтягиваясь к этому месту ужаса.

Великое Древо всё ещё яростно билось вокруг них, корни хлестали по сомкнутым щитам рыцарей, грохот и крики наполняли пещеру. Но для Финна всё это превратилось в отдалённый, бессмысленный фон. Весь мир сжался до этого изуродованного тела и тихого, прерывистого звука.

Элвин дышал.

Это было едва уловимое, хриплое, булькающее дыхание. С каждым коротким, судорожным вдохом его грудь, усеянная осколками, чуть приподнималась, а из раны на боку выплескивалась новая порция синевы. С каждым выдохом по всему его израненному телу пробегала мелкая, неконтролируемая дрожь — тихий стон плоти, испытывающей невообразимую боль. Любое, самое микроскопическое движение, даже это рефлекторное дыхание, должно было приносить ему адскую агонию.

— Держись, Элвин! Держись! — кричал Финн в отчаянии, уже рядом, его руки беспомощно замерли над телом друга, не зная, куда прикоснуться, как помочь, не причинив ещё больше страданий.

И тогда зрачок единственного уцелевшего глаза Элвина дрогнул. Мутная пелена шока на миг отступила, уступив место искре осознания. Глаз, полный невыносимой боли и глубочайшей усталости, медленно, с нечеловеческим усилием, сфокусировался на лице Финна, склонившегося над ним.

В этом взгляде не было страха. Не было даже удивления. Было что-то иное: острая, пронзительная проверка. Эльф смотрел на Финна, ища, оценивая. Видел его целое, невредимое лицо, его живые глаза. Казалось, какая-то невероятная тяжесть спала с него.

Его губы, окровавленные и потрескавшиеся, дрогнули. Он попытался что-то сказать. Из его горла вырвался не звук, а лишь тихий, клокочущий выдох, смешанный с пузырьками синевы. Он сглотнул, лицо исказилось от новой волны боли, сотрясшей его тело. Веки дрогнули. Но он заставил себя. Собрал последние капли силы, последние проблески воли.

— Ли… ри… эль… — прошептал он. Слово вышло обрывком, сорванным с самых глубин его существа. Каждый звук давался ценой невыразимых мучений, его голос был хриплым шелестом, едва слышным даже в моменты затишья между ударами корней. Он замолчал, задыхаясь, синева на его губах выступила ярче. Его единственный глаз впился в Финна, с такой последней, отчаянной мольбой, что тому стало физически больно. — Спа… си…

Он не закончил. Последний слог застрял в горле, превратившись в тихий, беззвучный выдох. Напряжение, державшее его в этой муке, внезапно ушло. Тело под Финном обмякло, окончательно, бесповоротно. Мелкая дрожь прекратилась. Прервалось то хриплое, булькающее дыхание.

Янтарный глаз, ещё секунду назад полный боли и мольбы, застыл. Свет в нём погас. Растворился. Осталась лишь пустая, стеклянная оболочка, отражающая багровое зарево пожаров и синее, угасающее свечение его собственных ран. Взгляд стал неподвижным, направленным куда-то сквозь Финна, сквозь потолок пещеры, в какую-то бесконечную, недоступную никому даль.

Элвин, яростный, саркастичный, неутомимый Элвин, кузнец, воин и брат был мёртв.