Улыбка смерти

Погрузив последний ящик и накрепко закрепив упряжь на двух выносливых, костистых лошадях, Айла сверилась со временем. У них оставалось не больше восьми минут, пока проход у западных ворот будет пустовать между сменами караула.

Рассевшись по местам в тесной телеге, они тронулись. Айла — на облучке, вожжи в руках. Гаррет устроился у переднего борта, его массивная спина служила живым щитом. Джон и Стелла разместились среди мешков в центре, а Финн занял позицию у самого заднего борта, спиной к запрятанному под брезентом пленному. Отсюда он видел всех. Каждое движение, каждый взгляд. Его пальцы время от времени нащупывали рукоять катаны, а взгляд, лишённый сонной дымки, методично переходил от одной фигуры к другой.

Он старался держаться в поле зрения Стеллы, что внутри команды вызывало лёгкие, едва уловимые усмешки. Даже сама Стелла, казалось, всё время слегка смущалась от его немого, бдительного присутствия, отводя взгляд и поправляя прядь волос.

Покинув город через зияющие, безлюдные в тот миг ворота, они без происшествий вырвались на проселочную дорогу. Айла тотчас направила повозку на запад, в сторону первой линии холмов, окрашенных в предрассветные, лиловые тона.

— Джон, иди сюда с картой, — бросила она через плечо, не отрывая взгляда от дороги.

— Чтооо? Нееет!.. — заныл Джон, зевая во весь рот и растягиваясь на мешках, как кот. — Я же так хотел насладиться массажем спины от этой раскачки… А теперь придётся наслаждаться массажем жопы. Я тут так удобно устроился уже…

Со спины было отлично видно, как Айла закатила глаза и тяжело выдохнула, будто выдыхая последние крохи терпения.

— Гаррет, иди ты.

Исполин неспешно поднялся, и телега жалобно заскрипела, качнувшись так резко, что даже Финн инстинктивно дёрнулся, впившись пальцами в край сиденья. Гаррет, взяв потрёпанную карту, перебрался вперёд, рядом с Айлой. Они склонились над пергаментом, их голоса, приглушённые стуком колёс и ржанием коней, стали неразборчивым бормотанием. Финн напряг слух, стараясь уловить обрывки фраз: «…поселение… в объезд… патрули…». Но детали ускользали, утопая в общем гуле дороги.

Шло время. Ритмичное покачивание, монотонный стук колёс, тёплый воздух, напоённый запахом конского пота, пыли и сушёных трав из ящиков Стеллы — всё это действовало как сильнейшее снотворное. Один за другим члены отряда начали клевать носом. Джон первым громко захрапел, уткнувшись лицом в свёрток. Затем, облокотившись на свой щит, задремал Гаррет. Даже Стелла, сидевшая напротив Финна, несколько раз дёрнула головой, а потом, зевнув так, что хрустнула челюсть, мягко сказала:

— Поспи, Финн.

Сказав это, она сама плотнее укуталась в свой плащ и через минуту её дыхание стало ровным и глубоким.

Финн почувствовал, как тяжёлая, свинцовая усталость наваливается на веки. Он зевнул — широко, неконтролируемо. Нет, так нельзя. Он придвинулся глубже в свой угол, спиной к прохладным доскам борта. Левой рукой, скрытно от спящих, он вынул катану из ножен на несколько сантиметров. Острое лезвие блеснуло в щели между планками. Он прижал ножны с клинком к груди, обняв их, как ребёнок обнимает игрушку. Правая рука легла на рукоять, большой палец подсунул под гарду, готовый в любой миг выбросить клинок. В такой позиции любая попытка напасть на него потребовала бы времени, которое он бы не дал. Убедившись в этом, Финн наконец позволил векам сомкнуться. Сознание не захотело отключаться полностью, оно лишь погрузилось в зыбкую, тревожную полудрёму на грани бодрствования.

***

Абсолютная, всепоглощающая тьма. Не та “уютная” темнота пещер, в которой он выживал, а холодная, безвоздушная пустота, где не было ни верха, ни низа. Он стоял посреди неё, один, и тишина давила на уши звоном собственной крови.

А потом он услышал.

— Он слаб. — Шёпот. Холодный, беззвучный, возникающий прямо в черепе.

— Мы отдали жизни ради никчёмного отродья. — Другой голос. Горький, полный презрения.

— Ему повезло.

— Он не заслужил.

— Он никто.

Шёпоты множились, накладывались друг на друга, пронизывая сознание стальными иглами. Они звучали знакомо — отголоски голосов, которые он слышал в поселении эльфов в моменты единения. Но теперь в них не было мудрости или тепла. Только ледяной приговор.

Финн упал на колени в пустоте, вцепившись руками в голову, пытаясь заткнуть уши. Но голоса становились лишь громче, чётче, обрастая плотью воспоминаний.

— Мы доверились тебе.

— Почему ты не спас нас?

«Элвин?..»

— Ты предал нас!

— Предатель!

— Изгой!

И тогда одна фраза, произнесённая хором этих призрачных шёпотов, выбила из него последние силы, разом сломав все внутренние укрепления.

— Ничтожество

Финн рухнул вперёд, лицом в несуществующую землю. Глаза наполнились горячими, беспомощными слезами. Он сжал их, пытаясь спрятаться от этого вердикта в собственной слепоте. И в тот миг, когда веки сомкнулись, голоса стихли.

Тишина. Глубокая, звенящая.

Он открыл глаза.

Перед его лицом, в сантиметрах от него, парило другое лицо. Мраморно-белое, прекрасное и совершенное в своих резких, благородных чертах. Длинные серебряные волосы струились в невесомости. Острые, изящные уши. Но глаза… Вместо изумрудных, проницательных глаз Евы зияли две бездонные дыры абсолютно чёрной, вязкой тьмы. Из них, медленно, как густая смола, сочилась чёрная жидкость, стекая по безупречным скулам.

Тело заговорило. И Финн перестал дышать. Паралич сковал каждую мышцу. Это был голос Евы. Тот самый, резкий, ясный, полный скрытой силы. Но когда губы призрака шевельнулись, из её рта потоком хлынула та же чёрная, маслянистая субстанция, заглушая слова, превращая их в булькающий кошмар. И всё же он разобрал, прочитал по губам, услышал в самом своём мозгу:

— Ты никогда не был членом нашей семьи.

Финн резко дёрнулся, вскакивая в реальной, тряской телеге. Его движение было настолько резким, что все спавшие повернули головы в его сторону, разбуженные внезапной суетой.

— Финн? С тобой всё в порядке? — спросила Стелла, протирая глаза, её голос был хриплым от сна.

Он не отвечал. Дыхание срывалось, сердце колотилось где-то в горле. Он обернулся, ища следы кошмара в реальности. Дорога позади была пустынна, лишь пыльный след тянулся к угасающим в дымке стенам Улья. Всё было на своих местах. Гаррет клевал носом. Джон посапывал. Айла, неподвижная, вела повозку.

Он медленно, с усилием, повернулся обратно, чтобы занять своё место.

И застыл.

Все четверо смотрели на него. И широко, неестественно широко улыбались. Углы их ртов растянулись до невозможного, обнажая слишком ровные, слишком белые зубы. Особенно шокировала Айла. Она сидела на облучке, спиной к отряду, но её голова была повёрнута к нему. Повёрнута на все сто восемьдесят градусов. Шея скручена в немыслимый, болезненный виток, но на её лице не было ни тени боли — только эта жуткая, застывшая улыбка. И их глаза… Все их глаза были такими же, как у призрака Евы. Бездонными, пустыми, заполненными той же клокочущей, чёрной тьмой.

Они не сказали ни слова вслух. Но их голоса, знакомые и одновременно чужие, зазвучали хором прямо в его сознании, сливаясь в один леденящий душу поток:

«Добро… пожаловать… в… семью.»