Шёпот вселенной

Яркий свет луга, тёплое солнце на коже и звук деревянных мечей — всё это исчезло. Растворилось, как сон.

Ева открыла глаза. Не было рассвета, не было Создателя. Была тьма. Грохот реки, вернувшийся с удвоенной силой, обрушился на её слух, оглушительный и властный. Холодный, мокрый камень под щекой. Запах крови, железа и гнилой плоти, въевшийся в воздух. Боль. Она вернулась сразу, вся сразу, ударив по сознанию десятками острых лезвий одновременно. Она лежала на боку, прижав раненую руку к животу, и тело её было одной сплошной, пульсирующей раной.

Но она видела.

Финн стоял спиной к ней. Он стоял прямо, как страж. Его спина, иссечённая тремя глубокими ранами, была напряжена. Кровь медленно сочилась по рваным краям ткани его кимоно.

— Лириэль, — произнёс он. Его голос был не громким, но странным — металлическим, отзвучивающим, будто звучал не только из его горла, но и из самого камня вокруг. — Займись ею.

Лириэль, сидевшая на корточках рядом с Евой с растерянным, потерянным лицом, вздрогнула. Она посмотрела на Финна, потом на бледное, окровавленное лицо Евы. Кивок её был резким, отрывистым. Она сорвала с себя пояс, запутавшимися пальцами стала рвать свою нижнюю рубаху на длинные полосы. Её движения были паническими, но быстрыми.

Твари отступили. Все сотни их, заполнявшие узкий берег, отползли назад, в тень проходов и расщелин. Они сбились в плотную, шевелящуюся массу, их морды были повёрнуты к нему. Они молчали. Щёлканье мандибул, визги, скрежет — всё стихло. Была только тишина, нарушаемая лишь рёвом реки.

Ева, сквозь пелену боли, увидела его глаза. Две вселенные. Два маленьких, безумных космоса, вращающихся в глазницах. В них не было ничего человеческого. Ни страха, ни гнева. Только холодная, бесконечная мощь.

Он приоткрыл рот. И прошептал.

— Ну что же... Нападайте.

Шёпот был тихим. Он отозвался эхом в самой груди, заставив дрогнуть камень под ногами. И в этом шёпоте был вызов. Спокойное, безразличное приглашение к танцу смерти.

Твари ответили. Не все сразу. Сначала одна. Она сорвалась с места в тишине, которая последовала за шёпотом. Молниеносный выпад из первого ряда. Её тело вытянулось в прыжке, когти — вперёд, пасть разинута.

Клинок Финна встретил её в воздухе.

Ева не увидела взмаха. В пространстве между Финном и тварью на миг вспыхнула синяя дуга — тонкая, как лезвие бритвы. Тварь в прыжке разделилась на две абсолютно симметричные половины. Они разлетелись в стороны, брызги чёрной, едкой жидкости полетели на Финна.

Она попала ему на лицо, на грудь, на руки. И сгорела. Синее сияние, обволакивающее его, вспыхнуло ярче в местах попадания. Жидкость шипела, превращаясь в чёрный дым и крошечные искры, которые тут же гасли. На его коже не осталось и следа.

Первый труп ещё не упал на камни, как на него с двух сторон набросились ещё три. Они были быстрее, хитрее, пытались зайти с флангов.

Клинок Финна описал в воздухе короткую восьмёрку. Две вспышки синего света. Первая тварь лишилась головы и обеих передних лап. Вторая была разрублена по диагонали от плеча до бедра. Третья, пытавшаяся атаковать низко, получила тычок остриём прямо в центр слепой морды — её череп лопнул с сухим хрустом.

Они падали. Одна за другой. Без звука, без предсмертного визга. Финн не двигался с места. Он стоял, как ось, вокруг которой вращался смерч из плоти и хитина. Его клинок был продолжением его воли. Каждый его удар был смертельным. Каждый взмах — точным и невероятно экономным. Он не тратил лишних сил. Он просто перерезал линии, по которым к нему устремлялась жизнь, и гасил её.

Твари накинулись толпой. Слепая ярость, наконец, пересилила первобытный страх. Они полезли со всех сторон. Спереди, сзади, пытаясь залезть по стенам и спрыгнуть сверху. Они становились друг на друга, создавая живую волну.

Финн встретил их. Его клинок превратился в сплошной, сферический барьер из синего света. Он вращался вокруг него, разрезая воздух со свистом. Твари, бросавшиеся в эту сферу, распадались на части. Когти, летящие в него, отсекались у самого основания. Головы, пытавшиеся укусить, отделялись от тел. Он шагнул вперёд. Всего на один шаг. И этот шаг принёс смерть десятку тварей, которые оказались на пути этой движущейся сферы разрушения.

Лириэль, в это время, пыталась спасти Еву. Её пальцы, испачканные в крови Финна, дрожали. Она наложила жгут из полос своей рубахи выше самой глубокой раны на талии Евы, затянула его. Потом принялась за рану на плече, где торчал обломок хитина. Она схватила его, стиснула зубы и резко дёрнула. Осколок вышел с сочным, влажным звуком. Ева не издала ни звука, только её веки дёрнулись. Лириэль прижала к ране свёрток из остатков трав, пытаясь заткнуть поток синевы, который стал совсем слабым. Она бинтовала, быстро, небрежно, её взгляд каждые две секунды отрывался на Финна.

Он был в центре бури. Его уже не было видно за мельканием тёмных тел и вспышками синего. Твари лезли и лезли. Одна, прорвавшись сквозь барьер клинка, сумела вцепиться ему в плечо. Коготь вонзился в плоть. Финн даже не вздрогнул. Он просто повернул голову, посмотрел на тварь своими глазами-галактиками. Коготь, всё ещё вонзенный в его тело, начал дымиться. Хитин почернел, потрескался и рассыпался в прах. Тварь отдернула обугленную культю с тихим визгом, и в следующее мгновение клинок Финна прошёл через её грудную клетку.

Другая тварь, воспользовавшись моментом, бросилась к его ногам. Он поднял ногу и резко опустил каблук на её голову. Череп раздавился с хрустом, как скорлупа яйца.

Они не могли его победить. Не могли даже ранить по-настоящему. Каждая попытка заканчивалась смертью. Их трупы начали образовывать баррикаду вокруг него, но они лезли и через них, карабкаясь по телам сородичей.

Лириэль закончила перевязывать самое страшное. Она прижала ухо к губам Евы. Дыхание было слабым, прерывистым, но оно было. Она жива. Эльфийка подняла голову, её лицо было в крови и грязи, глаза полны слепого ужаса. Она смотрела, как Финн, этот синий демон, выкашивает ряды тварей. Он продвигался вперёд, к тому самому проходу, откуда они хлынули. Он наступал. И твари, эти сотни слепых убийц, начали отступать перед ним. Не из-за страха. Из-за простой, чудовищной арифметики: они умирали, а он — нет.