Возвращение к корням

Путь домой, к Великому Древу, занял на порядок больше времени, чем к горе. Дорога была той же — те же заросшие тропинки, те же перевалы, те же леса, шептавшие на забытом языке. Они шли. Медленно, чинно, словно совершая неспешную прогулку, а не возвращаясь из пекла.

И причина тому была одна — Финн. Он никогда не просил остановиться. Не кряхтел, не плелся в хвосте. Он шагал рядом, его лицо было сосредоточенным, челюсти сжаты. Он даже пытался держать спину прямо, как его учили. Но Ева видела. Видела, как его шаг через короткий промежуток времени становился чуть короче, как плечи понемногу ссутуливались под рюкзаком, которого он ни за что не соглашался лишаться. Видела, как он, думая, что его не замечают, украдкой опирался на ствол дерева, делая вид, что поправляет обувь, и как его глаза, обычно такие ясные, заволакивались усталой пеленой.

Она ничего не говорила. Не подбадривала, не предлагала помощь. Она просто, после нескольких часов хода, останавливалась у очередного ручья или на поляне с мягким мхом и объявляла коротко: «Делаем привал». И Финн, кивая с деланной бодростью, валился на землю, стараясь, чтобы это выглядело как преднамеренное, расслабленное падение, а не коллапс истощённого тела. Он засыпал почти мгновенно, глубоким, мёртвым сном, в котором даже не ворочался.

Лириэль понимала. Она разводила маленький, почти бездымный костер, готовила простую похлёбку из сушёных грибов и кореньев, припасённых по дороге. Ева же в это время уходила в ближайшую чащу и возвращалась через полчаса с пучком трав с серебристыми листьями или горстью ягод, отливавших перламутром. Она молча добавляла их в котелок, и похлёбка приобретала лёгкий, цветочный аромат и странное, освежающее послевкусие. Финн, просыпаясь, съедал свою порцию до дна и чувствовал, как по телу разливается новая, пусть и небольшая, волна сил.

Так, с долгими остановками и медленным, но неуклонным движением вперёд, они пробирались сквозь знакомые уже леса, взбирались на знакомые перевалы, и наконец, однажды под вечер, вышли на ту самую, широкую поляну перед спуском в долину.

Финн, хоть и видел это раньше, снова замер. Логика мироздания отказывалась принимать эту картину. Дерево, растущее корнями вверх, было вызовом всему, что он знал. Но сейчас его поразило не это.

движение.

К ним стягивалась вся деревня. Эльфы, высоченные, под два с половиной метра, двигались с непринуждённой, молчаливой грацией. Их лица, вечно юные и прекрасные, были обращены к троим возвращенцам. Они собирались, мягко, бесшумно, образуя живую аллею. Их глаза, синие, зелёные, янтарные, смотрели с тихим, сдержанным ожиданием. И все они были на вид одного возраста — расцвета, силы, бесконечной молодости, которой не касалась время.

Финн, привыкший уже к их росту, не чувствовал себя карликом. Он шёл между Евой и Лириэль, и его 160 сантиметров казались просто… иной мерой. Он стал частью этой огромной, странной семьи, насчитывающей, как он понял, около сотни душ. И они приняли его как своего. И он, к своему удивлению, перестал этому противиться.

— Эй! Расступитесь! Дайте пройти!

Голос, звонкий и чуть хрипловатый от постоянной работы у горна, разрезал тишину. Толпа эльфов плавно расступилась, и к ним шагнул Элвин. Его короткие, белоснежные, вечно покрытые тонкой древесной пыльцой волосы торчали вихрами, янтарные глаза блестели. На нём был кожаный фартук, на котором красовались причудливые узоры из окалины и пятен от трав.

— Чего вы так долго?! — огорошил он их сразу, уставившись на Финна.

Тот только развёл руками, неуверенно пробормотав:

— Так… вышло.

Но Элвин уже перевёл взгляд на Лириэль. Его взгляд смягчился, голос стал тише, вежливее, почти заботливым.

— Лириэль, а ты как?

— Всё хорошо, Элвин, — улыбнулась она, сбрасывая с плеч свой увесистый рюкзак. — Может, поможешь? Мне понадобится помощь в их обработке.

— Конечно! — Элвин почти выхватил у неё рюкзак, взглянул на Еву и Финна, кивнул и повёл Лириэль за собой, вглубь поселения, к своей мастерской, — Вечером увидимся! — крикнула Лириэль на прощание, обернувшись, и её фигура скоро растворилась среди деревянных стен и высоких силуэтов сородичей.

И почти сразу, как они скрылись, раздался другой голос. Спокойный, приятный, текучий, как вода из того самого фонтана.

— Аллеум, Финн. Аллеум, Ева.

Это был Адам.

Финн повернулся и увидел его. Лицо молодого человека лет двадцати, но необычайно гладкое, будто выточенное из мрамора. Глаза сияли, словно голубое море под летним солнцем, а волосы были белоснежными, цвета мраморной крошки. И уши… длинные, изящно заострённые, торчащие сквозь пряди волос. Финн уже не искал объяснений. Это был Адам. Брат Евы. Хранитель мудрости. Часть его новой, странной семьи.

— Я рад, что вы целы, — сказал Адам, и его слова звучали как абсолютная, несомненная истина. Его взгляд перешёл на Еву. — Ева, как Финн? Он справился?

Ева выпрямилась. Её лицо, обычно такое бесстрастное, было серьёзным.

— Да, — сказала она твёрдо, без колебаний. — Он достоин силы, что несёт в себе.

И тут Финн заметил нечто. Краем глаза он уловил, как уши Евы, обычно прижатые к голове, чуть дрогнули и навострились, повернувшись в сторону Адама. А её щёки, бледные, как фарфор, покрыл лёгкий, едва уловимый румянец, будто изнутри её на миг осветило тёплым, сокровенным светом.

— Я рад, что и ты это признала, — мягко произнёс Адам, и в его глазах вспыхнула искра тихой, братской радости.

Ева, казалось, засветилась изнутри ещё ярче на долю секунды, но тут же, резким, почти незаметным движением плеч, взяла себя в руки. Маска бесстрастия вернулась. Но Финн видел. И Адам, судя по его чуть дрогнувшим уголкам губ, тоже.