Пепел семени

Все замерли, уставившись на маленький, окружённый сияющим кругом росток. Воздух казался густым от ожидания. Даже вечный, далёкий рокот водопада куда-то отступил, приглушённый силой этого момента.

Лириэль стояла на коленях, её руки, только что совершившие священнодействие, были опущены на колени. Её взгляд был прикован к ростку с такой пристальностью, что, казалось, она силой воли пыталась прожечь в нём жизнь. За долгие годы она перепробовала всё. От капель нектара Древа до пыльцы самых редких подземных цветов. Она изучала состав почвы у самых корней Великого Древа, экспериментировала с ритмами полива, со светом, с тишиной. Каждая неудача была ножом, каждая новая гипотеза — хрупким мостиком над пропастью отчаяния. И вот он. Последний рубеж. Порошок из кристаллов, вобравших в себя самую древнюю, чистую эссенцию этого мира — ту самую, что, по легенде, использовал Создатель. Если не это… то больше нечего было пробовать. Вся её долгая жизнь, все её труды, вся её вера сходились в этой точке, в этом хрупком стебельке. Она не могла в это поверить даже сейчас, в момент наивысшего напряжения. Не смела.

И росток ответил.

Сначала — едва уловимое усиление свечения. Серебристо-зелёный свет листочков стал ярче, насыщеннее. Сам стебелёк, казалось, потянулся вверх на миллиметр, стал прямее, увереннее. От корешков, укрытых землёй, по грунту пробежала слабая, голубая рябь — эссенция порошка впитывалась, работала.

Лириэль затаила дыхание. В её глазах вспыхнула дикая, почти болезненная надежда. Элвин, стоявший у стены, невольно выпрямился, перестав опираться на камень. Его привычно-саркастичное лицо стало напряжённым, внимательным. Финн почувствовал, как у него в груди что-то ёкнуло — смесь тревоги и робкой веры.

Чудо длилось меньше минуты.

Свечение листочков вдруг дрогнуло. Не погасло — именно дрогнуло, словно пламя на ветру. Затем оно стало мерцать — ярко, тускло, ярко, тусклее… Зелёный оттенок стал блекнуть, выцветать, замещаясь нездоровым, желтовато-серым тоном. Стебелёк, только что такой упругий, медленно, почти невесомо, начал клониться в сторону.

— Нет… — вырвался у Лириэль сдавленный шёпот. — Нет-нет-нет…

Она наклонилась вперёд, её пальцы потянулись к ростку, но замерли в сантиметре, боясь прикоснуться. Она могла только смотреть.

Листочек, тот самый, нежный и полупрозрачный, задрожал. Его края начали скручиваться внутрь, сохнуть на глазах, превращаясь в коричневый, хрупкий трупик. Затем он оторвался у самого основания и бесшумно упал на землю, рассыпаясь в прах при падении. Второй листочек повторил его судьбу, засохнув и облетев через несколько секунд.

От ростка осталась лишь тонкая, иссохшая палочка, торчащая из земли. Её цвет был мертвенно-серым, без намёка на свет. Круг из сияющего порошка вокруг неё погас. Свет впитался, но не дал жизни — он словно выжег последние силы, ускорив неизбежное. Порошок не помог. Он убил.

— Нет! — на этот раз крик Лириэль был громким, разрывающим тишину, полным такого отчаяния, что у Финна по спине пробежали мурашки. — Не может быть! Я всё сделала правильно! Всё по легенде! Всё!

Она практически упала на землю, уже не церемонясь, её пальцы впились в землю вокруг погибшего ростка, разрывая аккуратный круг, сгребая грунт.

—Дыши! — бормотала она, истерически, её голос срывался на визг. — Пожалуйста, дыши! Я дам тебе воды, другую почву, всё что угодно!

Она схватила лейку и ливанула водой на сухую ветку, затем стала выкапывать её, стараясь не сломать, её движения были резкими, паническими. Она вынула её, осмотрела почерневшие, мёртвые корешки, зарыдала — коротко, надрывно — и снова сунула в землю, присыпая, прижимая ладонями.

— Работай! — кричала она уже не ростку, а порошку, судьбе, всему миру. — Должно было сработать! Вся моя жизнь… вся…

Её силы иссякли. Руки опустились, безвольно упав на колени. Она сидела в разрушенном кругу, перед могилой своей самой страстной надежды, и смотрела на него пустыми, невидящими глазами. Потом её плечи затряслись. Тихие, беспомощные всхлипывания переросли в беззвучные рыдания. Она плакала, сгорбившись, маленькая и разбитая, над тем, во что вложила всю свою бесконечную эльфийскую жизнь. Все труды, все поиски, все верования — оказались прахом. Выброшенными на помойку истории.

Элвин двинулся первым. Его лицо, обычно такое колючее, было искажено болью и беспомощностью. Он подошёл к ней быстрыми шагами, опустился рядом, его сильные, покрытые окалиной руки осторожно легли ей на плечи.

— Лириэль… тише… всё хорошо… — его голос, привыкший командовать и огрызаться, звучал неестественно мягко, сбивчиво. — Ничего… это просто не срослось… ещё попробуем…

Она вздрогнула от его прикосновения, как от удара током.

— Отстань! — вырвалось у неё, и она рванулась, пытаясь вырваться. — Не трогай меня! Ты не понимаешь! Никто не понимает! Всё кончено! Всё!

Она билась в его руках, но её силы были на исходе. Элвин, стиснув зубы, не отпускал. Его лицо было бледным.

— Перестань, — сказал он уже твёрже, почти жёстко. — Идём. Тебе нужно… нужно отдохнуть.

— Нет! — закричала она, но это был уже крик истощения. — Я должна… я должна исправить…

— Ничего ты сейчас не исправишь, — перебил он, и в его голосе прозвучала непоколебимая решимость. Он обхватил её за талию и поднял на ноги, легко, несмотря на её сопротивление. — Идём. 

Она попыталась вырваться ещё раз, слабо, беспомощно, затем обмякла в его руках, её рыдания стали тихими. Элвин, не глядя ни на кого, крепко держа её, поволок прочь с площадки, в сторону её жилища, в тень, подальше от этого места краха.

Финн остался стоять один. Он не двинулся с места. Его глаза были широко раскрыты, но взгляд был пустым, устремлённым в никуда, на ту самую высохшую веточку, торчащую из развороченной земли. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь удаляющимися шагами Элвина и приглушёнными всхлипами Лириэль.

Всё пусто. Всё бессмысленно.

Их путь под гору. Сияющий грот, кишащий смертью. Ярость тварей. Боль в спине, рёв воды, всепоглощающий страх. Его собственное преображение, эта чудовищная сила, вырвавшаяся наружу ценой невероятной боли. Жизни Евы и Лириэль, висевшие на волоске. Всё это… ради чего?

Ради горсти светящегося песка, который не дал жизни, а отнял её? Ради того, чтобы Лириэль, самая добрая и светлая душа из всех, кого он знал, сидела сейчас в слезах, с разбитым сердцем и растоптанной верой? Чтобы её жизнь, её предназначение оказались иллюзией?